Страница 49 из 160
— Ах, в институте! Они, видите ли, в институте обучались, а потом еще и в аспирантуре. Поздравляю, у тебя будет высокообразованный муж. Конечно, зачем таким армия…
— Что с тобой, Шапи? — удивилась Узлипат. — А в армии он отслужил, только не так, как ты, а каждое лето по нескольку месяцев.
— Вот именно, не так, как я, не так, как все. Он же особенный! Так выпьем за твоего необыкновенного, не такого, как все, за будущего профессора, нет, академика… — И Шапи, не дожидаясь ответа, снова опрокинул рюмку.
— Ну, знаешь… — в свою очередь рассердилась Узлипат и поднялась, чтобы уйти.
Но Шапи силой усадил ее на место.
— Нет, ты не выпила за его здоровье.
— Не надо, Шапи, — взмолилась Узлипат, смотря на него с неподдельным сочувствием, — давай-ка лучше выпьем за твое здоровье.
— За здоровье простого лудильщика? — заплетающимся языком, но все еще с норовом проговорил Шапи.
— А разве это плохо — быть таким лудильщиком? Каждая девушка мечтает иметь кувшин, сделанный твоими руками. Кстати, я тоже хотела принести тебе свой старый кувшин, чтобы ты его обновил.
— «Хотела»! — выразительно подчеркнул Шапи. — Но, заметь, не принесла. Знаешь, я давно, давно хотел тебе сказать… — Шапи посмотрел в глаза девушке и, мгновенно протрезвев от ее осуждающего и в то же время сочувственного взгляда, проговорил, словно бросился в пропасть Цолбок: — Я люблю тебя. Никто не будет любить тебя так, как я. — И, не смея больше взглянуть на Узлипат, чувствуя, что несказанная, невиданная смелость снова покинула его, потянулся за водкой.
— Не пей больше. Не пей, — и Узлипат схватила его за руку.
— А я хочу! — с упрямством ребенка проговорил Шапи, вырывая руку.
Неизвестно, чем бы кончилась эта борьба, но тут к ним подошла Аминат:
— Вай, моя радость, голубка моя, как я боялась, что ты не придешь. Ведь нас много, а ты одна. Мой Шапи прямо как солнышко светится, когда видит тебя, — и она посмотрела на внука, который сейчас со своим угрюмым лицом меньше всего походил на солнышко. Но Аминат, поглощенная своей радостью, этого не замечала.
— Садись, бабушка, — поднялся Шапи.
— А ты куда, моя радость?
— Я сейчас приду. — И Шапи вышел за ворота, чтобы, скрутив кальян, предаться в одиночестве своим грустным думам.
Аминат же села рядом с Узлипат и, склонившись к ней, стала расхваливать Шапи:
— Знаешь, Узлипат, у него такие руки, это само золото, а не руки. Зачем ему институт, если аллах наградил его такими бриллиантовыми руками! Ты же сама видела, какое чудо он делает из простого куска меди. Я это не потому говорю, что он мой внук. Вообще-то, доченька, я его не внуком, а сыном считаю. Как взяла я его в тот момент, когда он вышел из материнской утробы, так и поняла: аллах сжалился надо мной и послал мне еще одного сына. А какая у него была мать! Добрая, красивая! Как началась война, Сурхай привел ее к нам, чтобы не было ей одиноко в пустом доме. Так она — и недели не прошло — поехала за ним следом на фронт. А вернулись оба все израненные, ну места живого нет. Словом, родила она сына и на третий день умерла. Ей, оказывается, доктора не разрешали рожать, а она не послушалась, очень хотела ребенка, особенно сына. У Сурхая от горя открылись старые раны. Через полгода и его не стало. Шапи так и звал меня «мама». Только потом уж, как в школу пошел, понял, что я не мать, а бабушка.