Когда взрослеют сыновья

«Милое озеро, — словно к родному человеку мысленно обратилась она к нему, — ты помнишь меня совсем девчонкой. Ты свидетель всей моей жизни. А помнишь, озеро, как я полюбила в первый и последний раз? Мне тогда еще и шестнадцати не было. Сначала я влюбилась в его голос, а потом уже в него самого. А как он пел! Словно сто серебряных палочек ударяло в медный диск солнца. А помнишь, озеро, какой у меня был дом? Словно ласточкино гнездо, полное птенцов. А помнишь, как я плакала на твоем берегу, когда родители Байсунгура закрыли перед нами ворота и даже не признали своего внука, нашего первенца Алибулата? Они не могли простить сыну, что он женился на женщине, которая пренебрегла законами шариата и ушла от живого мужа к другому. Тогда, взяв на руки сына, Байсунгур постучался в дом своего дяди. Но и тот, не сказав ни слова, захлопнул перед нами дверь. Мы шли по аулу, а вслед нам кричали со всех крыш: «Посмотрите на эту женщину, она ушла от живого мужа к другому!», «Вот идет вероотступница!», «Вот увидите, они накличут беду на наш аул!» Эти слова застревали у меня в сердце как пули. А Байсунгур, словно дразня людей, подбрасывал на руках сына и шептал ему: «В одно ухо впускай, а в другое выпускай. Они сами не знают, что говорят. Их веками запугивали шариатом. Но теперь все будет по-другому. Начинается новая жизнь». Наконец мы пришли в саклю на самом краю аула. О, какой убогой была эта сакля! Даже без ворот. Только калитка, сплетенная из прутьев. Когда мы, согнувшись, вошли внутрь, я даже сначала не поняла, где мы — в кладовке или в хлеву… По-черному топился очаг. На дощатом столе — слабый свет чираха. Но так сладко и знакомо запахло старым залежавшимся салом, растопленным в чирахе, что я заплакала.

«Асаламалейкум, Садрудин! — сказал мой муж. — Мы пришли к тебе, отец не принял нас».

«Ваалейкум салам!» — поднялся нам навстречу Садрудин.

Я хорошо знала его: он был нашим другом еще по партизанскому отряду. Когда его ранили, я выхаживала его.

«Вот наше жилье, — сказал Садрудин. — Оно и ваше. А это моя жена Умужат».

Мои глаза уже начали привыкать к дыму и темноте этой низкой закопченной сакли, и я увидела, что у очага кто-то копошится. Отложив щипцы, которыми она мешала кизяки, к нам шагнула маленькая худенькая женщина. Как сейчас помню, на ней была красная атласная кофта с заплатами. Что-то гордое, несломленное заметила я в ее худом лице, черном от дыма очага. Такой я в первый раз увидела Умужат, подругу всей моей будущей жизни!

Мы стали жить вчетвером в этой комнате, вернее — впятером, потому что Алибулат рос с каждым часом и тоже требовал себе места. Как мы жили? Мужья с утра уходили в район — у них были там какие-то важные дела. Возвращались поздно, иногда за полночь. Они собирали на годекане мужчин и рассказывали им о новой жизни, о новой, Советской власти, которая отнимет у богатеев землю и скот и раздаст все это бедным. Но в те первые дни мало кто в ауле верил Байсунгуру и Садрудину. Богатеи смотрели на них с нескрываемой ненавистью, бедняки — с недоверием. А многие женщины проклинали их, заявляя, что они отреклись от аллаха и продали души темным силам зла.

Нам было очень тяжело. Когда мы с Умужат проходили по аулу, вдогонку нам летели камни и грубые слова, которые ранили больнее камней.

Родители Садрудина, живущие в другой комнате, покинули дом, как только их сын пустил нас к себе.

Однажды я пошла за чем-то в хлев и вдруг услышала такой разговор. Умужат доила корову и, плача, говорила мужу:

«Я так больше не могу. Из-за них все отвернулись от нас. Ведь они живут в свободном браке, не закрепленном шариатом. А это большой грех. У них растет сын от преступной связи. Все в ауле только и говорят об этом, некоторые даже грозятся выселить нас вместе с ними. Родители от нас отвернулись. Сестры и братья перестали приходить к нам в дом. Разве они не видят, как мы мучаемся из-за них?»

Земля качнулась у меня под ногами. Я поняла, что лишилась последней опоры. Если уж моя единственная подруга так говорит, чего ждать от остальных? Все рушилось! Мы, как прокаженные, должны будем уйти в горы. Нам нет места среди людей.

И тут я услышала дрожащий от ярости голос Садрудина: «Жена, чтобы эти слова я слышал от тебя в первый и последний раз. Байсунгур мой друг. У меня нет человека дороже его. Мы вместе мерзли и мокли, делили голод и жажду, тысячу раз рисковали жизнью. А эта женщина… или ты забыла, что она спасла нас всех? Если бы не она, вороны бы давно склевали наши трупы в Пещере бессмертных».

«Да-а, — уже менее уверенно возразила жена. — Но когда же все это кончится? Где та счастливая жизнь, за которую вы боролись? Где то богатство, которое вы всем обещаете? С каждым днем мы все больше голодаем. Мне уже не из чего сделать даже заплатку на кофте».

«А ты думала, посыплется манна с неба? — еще больше рассердился Садрудин. — Новую жизнь надо строить вот этими руками. Даже сакля, как известно, складывается из камня не за один день. А тут новая жизнь для всего аула.

Но я больше не слушала. Из-за нас родители ушли из дома. Из-за нас кунаки обходят их саклю. А что может быть горше этого? Недаром перед молитвой и после нее горцы повторяют: «Избави нас от такого дня, когда гость будет проходить мимо нашего дома». Я схватила Алибулата и бросилась на годекан к мужу. Но когда я, рыдая, рассказала ему обо всем, он ответил: «Аминат, жена моя, я знаю, что тебе тяжело, может быть, намного тяжелее, чем мне, я знаю, что и Умужат нелегко, но если мы сегодня отступим перед врагом хоть на воробьиный шаг, нам станет плохо втройне. Враг воспользуется нашей слабостью, и тогда мы пропали. Ты должна вернуться в дом Садрудина».

…А год, как назло, выдался засушливым. С неба палил зной, как из раскаленного очага. Казалось, солнце, дарующее жизнь, на этот раз задалось целью уничтожить все живое. Больно было смотреть на выжженное поле, ставшее желтым, как горы. Казалось, зеленый цвет навсегда ушел из жизни. Желтыми были пастбища, скалы и даже обмелевшие реки.

И тут на аул свалилось новое несчастье. Гнетущая жара принесла с собой эпидемию тифа. Словно огонь, перепрыгивающий с одной сухой ветки на другую, тиф стал распространяться по аулу. Не было дня, чтобы кто-нибудь не умирал. Едва успевали хоронить. И надо же было случиться, чтобы одними из первых умерли родители Садрудина.