Страница 24 из 160
Неизвестно, закончился бы на этом спор или кто-то еще подбросил бы в огонь охапку хвороста, но тут прибежал Машид и шепотом сказал Шапи одно только слово.
Но слово это подействовало на Шапи так, что он сразу же потерял интерес к спору и, растоптав кальян, бросился по направлению к больнице.
Патасултан, возвращавшаяся из жаровни Гаджи с печеным хлебом, крикнула ему вслед:
— Говорят, у Хамиз так разболелся живот, что она даже не может разогнуться. Узлипат сказала: надо срочно везти в район. Вуя! Еще вчера вечером видела ее в саду. Она поливала из шланга деревья.
Шапи, ничего не ответив, вбежал в гараж и завел машину.
Через две минуты он был уже у дома Хамиз.
Еще издали он увидел толпу у ее ворот и понял: дело плохо. Больную вынесли из дома на носилках. Рядом шла Мугминат и всхлипывала.
Узлипат, строгая и неприступная, в белоснежном халате, с пучком черных волос, гордо возвышавшимся на затылке, молча, одними движениями головы показывала, куда и как осторожно надо положить носилки.
Ее лицо было так спокойно, так невозмутимо, что Шапи невольно подумал: «Неужели она совсем бессердечная, моя любимая?»
Рядом с носилками в «скорой» пристроились муж и дочь Хамиз. А мать больной, прижимая к груди маленького внука, осталась у ворот, причитая:
— Вай, куропаточка моя, кто же это тебя сглазил? Лучше бы увезли меня, старую!
Но Узлипат, не обращая никакого внимания на этот плач, кивнула головой шоферу — «поехали».
«Бессердечная, — снова с болью подумал Шапи. — Разве нельзя было сказать старухе несколько слов в утешение?»
В круглом зеркальце машины он видел бледное растерянное лицо Мугминат, ее острые ключицы, торчащие над вырезом нарядного платья, того самого, в котором еще совсем недавно она приходила к нему в лудильню, ее серые глаза, словно дождем наполненные слезами. И это юное грустное лицо в зеркальце машины заслонилось другим — белым, как снег в горах, отливающим перламутровым блеском, с нежным румянцем, словно этот снег мягко окрасило солнце. Особенно удивительны были глаза, узкие, чуть приподнятые к вискам, глаза узбечки, а не горянки. Даже похожих нет ни у кого в ауле, кроме разве матери Узлипат. Может быть, эти глаза и свели с ума Шапи? Может быть, из-за них он стал шофером на «скорой помощи» и лудильщиком, а не капитаном корабля, как мечтал с детства.
Эта любовь заполняла его, как цветы и травы заполняют летом луга. И хотя его любовь была неразделенной, все равно Шапи благодарил судьбу за то, что она наградила его этим чувством.
Когда же настигла его эта любовь? Когда он впервые заметил, что глаза у нее не такие, как у всех других девчонок аула? А… еще в седьмом классе, в сентябре. Ну да, в сентябре, в первый день после каникул… Все галдели, тормошили друг друга. Конечно, девчонки отдельно, мальчишки отдельно. И конечно, особенно девчоночья группа. Только она стояла в стороне и, сощурившись, смотрела сквозь них…
Шапи так размечтался, что прокатил мимо белого здания больницы.
— Эй, Шапи, куда же ты? Приехали! — снова и снова стучала в окно Мугминат.
Первой из машины вышла Узлипат, поправляя на затылке пучок волос. Она шла так горделиво, словно говорила: «Вот я какая, смотрите на меня, любуйтесь, мне не жалко».
И Шапи, затянувшись кальяном, смотрел и смотрел ей вслед, и ее рука, поднявшаяся, чтобы нажать кнопку звонка, показалась ему вспорхнувшим белым голубем.