Когда взрослеют сыновья

ПОСЛЕДНИЙ ЛУЧ

Маржанат вышла на веранду, залитую лунным светом, и, уперев руки в бока, потянулась: «Вай, стонут старые кости. Каждая жилочка болит. Странная штука эта жизнь. Почему нельзя прожить свой недолгий срок без боли и страданий?»

Она глубоко вздохнула и осмотрелась вокруг. Казалось, никогда еще ночное небо не струилось так легко и прозрачно, словно это сама ночь летела к рассвету, распустив по ветру кисею своих прозрачных одежд. Луна — полная, круглая, ясная, только сегодня достигшая своей зрелости, — как будто улыбалась ночи, словно они были заговорщиками, луна и ночь. Словно они вдвоем, пока все спят, исполняли вечный и каждый раз новый обряд таинства. Гора перед аулом Мучух была синей-синей, словно кто-то пролил на нее густую и блестящую краску. А у самого подножия мерцала гладь озера, спокойного, не шелохнутого малейшим ветерком. И по нему — золотая тропинка до самой луны.

«Какие только чудеса не случаются в мире, виданное ли это дело долететь до луны и даже ходить по ней!» — не то осуждающе, не то восторгаясь, подумала Маржанат, озирая эту ночную картину.

А давно ли она девчонкой в день ураза-байрама поднималась с матерью на плоскую глиняную крышу, взбиралась на каменную каталку, которая служила для того, чтобы утрамбовывать глину на крыше, и, дрожа от страха, смотрела на свою тень: если тень вдруг окажется без головы, значит, не дожить ей до следующего праздника. А на другой день все женщины громко обменивались впечатлениями. Если же кто-нибудь за этот год умирал, говорили: «Недаром она, бедняжка, увидела свою тень без головы».

Да, давно ли это было! А теперь забыли старый обычай, да и плоских глиняных крыш не осталось.

— Маржанат! — окликнули ее из комнаты.

— Чего тебе, Махмуд?

— Пойди сюда, потри мне спину. Ох, чувствую — быть дождю.

В очаге дотлевали кизяки. Оттуда струилось ровное тепло. Пламени уже не было, и догорающие угли давали спокойный красный отсвет. И в этом отсвете, на толстой шубе, брошенной на пол овчиной кверху, докуривая сигарету, лежал ее муж Махмуд.

— Сколько раз я тебе говорила — не ложись на пол. Сейчас так никто не делает, ведь кровать же есть, — проворчала Маржанат. — Где болит?

— Делают — не делают. Вечно ты слушаешь других. Надо своим умом жить. Потри вот здесь, совсем спина отваливается…

Пока старики препирались да боролись со своими недугами, наступило утро. Первыми, как всегда, в деревне проснулись петухи. Маржанат, услышав голос соседского петуха, всполошилась: она вспомнила, что ее собственный петух исчез и не появлялся уже вторые сутки.

— Умукусум! — закричала она, поднявшись на крышу сарая и заглядывая в соседний двор. — Ты не зна… — и осеклась, потому что Умукусум сосредоточенно доила корову. А Маржанат знала, что в это время соседку отвлекать нельзя. Кроме того, не каждая хочет, чтобы все знали, сколько молока дает ее корова. Вдруг сглазят. Хоть Маржанат и не сглазливая, а все-таки…

Но Умукусум уже услыхала ее, и потому хотелось ей того или нет, но пришлось поздороваться с соседкой как ни в чем не бывало.

— Йорчами, Маржанат, пусть утро весеннего дня не обходит благодатью ваш дом!

— Йорчами, Умукусум, — отвечала несколько смущенная Маржанат, — и тебе желаю того же. Пусть этот день принесет тебе только хорошие вести. Ты не видела моего петуха?

— Вабабай, и твой тоже! — Умукусум даже выпустила из рук крынку. — Мой-то там уже третью ночь.

— Где — там? Говори скорее, — заволновалась Маржанат.

Умукусум, забыв про молоко и корову, проворно перебралась на крышу к соседке и зашептала:

— Вабабай, разве ты ничего не знаешь?! И ты не видела красавицу, что приехала к нам из города? Нет, ты мне скажи, где же ты была? В телячьем ухе, что ли? Она будет работать у нас в клубе. А юбка на ней… вот, — и Умукусум задрала свою так высоко, что Маржанат увидела край когда-то голубой, а теперь бурой застиранной рубашки.

— Не может быть! — вскричала Маржанат. — Говорят, хорошему надо учиться целый век. А плохому — и получаса хватит. А ведь у нас внуки. Дурные примеры так заразительны!

— Это бы еще ничего, — зашептала Умукусум. — А на голове у нее, — тут Умукусум отпрянула, чтобы не пропустить ни одной черточки в выражении лица своей соседки, — на голове у нее… трехэтажная башня.

— Башня… на голове?! — выдохнула Маржанат.

— Этого описать невозможно, — подытожила Умукусум. — Это надо видеть!

— Она к тому же и воровка? — вырвалось у Маржанат.

— Нет, этого я не скажу. Зачем брать грех на душу?

— А петухи?!

— Вот я и хочу о петухах… Дело в том, что она привезла с собой курицу. Понимаешь? — И Умукусум многозначительно посмотрела на оторопевшую Маржанат. — Да, курицу. Из Махачкалы. И теперь все наши петухи помешаны на этой курице. Вчера во дворе Асхабали негде было ступить от пуха: наши петухи дрались за эту курицу до седьмого пота.

— Что же это за курица такая? — промямлила Маржанат.

— Курица как курица. Но оторвать от нее петухов невозможно.

Не успело солнце приколоть первый луч к вершине горы, как к дому Асхабали, где остановилась городская красавица со своей необыкновенной курицей, с решительным видом шла Маржанат, а следом за ней, прихрамывая, уныло плелся Махмуд.

Маржанат сразу же узнала своего петуха: белого с красным гребнем. Но что стало с его гребнем?! Куда девались его белоснежные перья?! Правда, это-то Маржанат поняла сразу, окинув взглядом двор, который выглядел так, словно здесь целую неделю щипали кур к свадебному столу.

Пытаясь вскинуть свой израненный гребень, он вместе с другими петухами топтался вокруг маленькой невзрачной курицы.

— Тебе что, окаянный, своих курей не хватает! — набросилась на него Маржанат, однако не без гордости отметив, что ее петух ближе всех стоял к городской курице. — Или вам, петухам, всегда сладок плод с чужого дерева?!

При этих словах Махмуд как-то сжался и попытался было ускользнуть за ворота, но Маржанат не пустила его.

На крик выбежала девушка. Была она точно такой, какой описала ее Умукусум. Маржанат сначала и не заметила ее лица, потому что в глаза бросались длинные-длинные ноги, торчавшие из-под юбчонки.

— Что вы набросились на мою курицу! — засмеялась девушка, сбегая с веранды на белый, словно снегом покрытый двор.

— Правильно, курица ни в чем не виновата, — приободрился Махмуд, не спуская глаз с девушки.