Страница 512 из 525
После вышеуказанного похода мы снова были возвращены на свой участок и возобновили наступление на запад. 16 апреля 1945 г. утром мы подошли к Одеру, переправились по мосту, середина которого была повреждена, прогнута к воде и застлана какими-то брёвнами и досками, с боем прошли большой населённый пункт и двинулись, ведя с ходу огонь, к Зееловским высотам. Наш танк всё время находился в гуще боя.
Надо сказать, что враг открыл такой ураганный огонь, что многие наши танки по всему полю горели, снаряды и бомбы рвались так, что всё поле заволокло дымом, пылью. Видя, что в лоб врага взять трудно, гвардии капитан повёл нас в обход. Тут он приказал водителю отъехать несколько влево и стать у шоссе под деревом. Когда мы остановились, он сказал мне, чтобы я вёл огонь, а сам взял карту, спрыгнул с танка и сзади машины развернул на земле карту, лёг и стал лихорадочно искать место, где можно было бы провести свои танки глубже во фланг или тыл противника, чтобы деморализовать его и обеспечить продвижение наших частей.
Я стрелял при открытом люке. И вот когда я, стоя в люке, выбирал себе новый сектор обстрела, а капитан изучал карту, разорвался немецкий снаряд. Мне один осколок разрезал с левой стороны шею, второй глубоко вошёл в плечо. В это время я услышал стон Бочковского, крикнул ребятам и быстро выскочил из машины. Я увидел, что капитан лежал на левом боку, а у паха всё разорвано и пропитано кровью.
С помощью самого капитана я освободил это место от гимнастёрки и брюк и наспех перевязал его индивидуальным пакетом. Рана была большая: разорвана часть паха вверх и вниз. Кишки не вышли благодаря уцелевшей плёнке брюшины. Когда Володя Зенкин нашёл и привёл на помощь другой наш танк, мы с экипажем подняли Бочковского на броню. Я сел, положил его голову себе на колени и сказал водителю, чтобы он быстрее вёз нас за село, на перевязочный пункт. Кто ещё с нами был, не помню.
Когда подъезжали к населённому пункту, встретили командира бригады полковника Темника, который вскочил на танк, со слезами на глазах поцеловал Владимира Александровича и приказал нам быстрее ехать. Гвардии капитан, плача, сказал Темнику: “Как нехорошо получилось. Думал, первым войду в Берлин… Не хочу в госпиталь…”
На перевязочном пункте капитана и меня перевязали. Бочковского вскоре увезли самолётом, потом и меня отправили в армейский госпиталь. В госпитале я пробыл пять суток. И так как засевший осколок меня не сильно беспокоил, добился, чтобы долечивать меня отправили в свою часть. Хотя с боем, но удалось этого добиться.
А когда вернулся к своим, то узнал, что наш гвардии капитан лежит в Ландсберге в госпитале высшего комсостава и Героев Советского Союза. Полковник Темник распорядился, чтобы Бочковскому отвезли радиоприёмник. Этот приёмник поручили отвезти мне и, кажется, какому-то шофёру.
Когда мы занесли приёмник в палату, то увидели, что капитан находится в тяжёлом состоянии. Но он, превозмогая недуг, попросил рассказать о делах бригады, родного батальона. Просьба была исполнена. Но врачи запретили нам долго находиться у него. И мы простились. С тех пор я о нём ничего не слышал».
Дмитрий Колышкин
«С утра 16 апреля грохот канонады сотрясал землю, гул сотен самолётов, соединяясь с канонадой, бил в лицо звуковыми волнами. Мы с командиром звена разбирали только что произведённый вылет.
Вдруг раздался тревожный продолжительно-прерывистый звук зуммера. Звонили из штаба армии Катукова. Слышится взволнованный голос начсанарма: “Немедленно получите обстановку на вылет, тяжело ранен Герой Советского Союза комбат Бочковский, эвакуация в Ландсберг”. Выполнять это задание поручено мне.
Пытаюсь выяснить обстановку, но сделать это трудно. Ясно одно: Бочковский на плацдарме за Одером южнее Кюстрина истекает кровью. Плацдарм насквозь простреливается немецкой артиллерией и подвергается бомбёжке с воздуха. О нормальной посадочной площадке мечтать не приходится.
На видавшей виды двухкилометровке наношу вероятную линию фронта и карандашом ставлю точку – это место предполагаемой посадки. Маршрут проложен, подход к плацдарму и рельефные ориентиры знаю хорошо, ошибки в расчёте не должно быть. Последние напутственные советы, и мой самолёт в воздухе…
Несколько минут полёта, и вот впереди река Одер. Справа – наведённая нашими сапёрами переправа, главная артерия, питающая небольшую территорию плацдарма на том берегу. Для меня же это единственный ориентир, по которому я сверяю свой маршрут полёта. Слева, вдалеке, в густой тёмно-серой дымке видны отроги Зееловских высот – там фашисты. Грохот канонады прорывается даже сквозь рёв мотора.
На земле идёт ожесточённое сражение. В воздухе сотни самолётов. Идут воздушные бои. Рвутся бомбы и артиллерийские снаряды. Короче сказать, вся военная техника, какая только есть у обеих сторон, извергает огонь и смерть…
На бреющем полёте пересекаю Одер. Теперь я над плацдармом. Ещё минута, и самолёт, маневрируя среди воронок от бомб и снарядов, приземляется. Здесь меня ждут с большим нетерпением…
Малый, добрый С-2! Сколько раз ты выручал в самой трудной обстановке и помогал вырвать тяжело раненных воинов из объятий смерти!.. Не выключая мотора, принимаю на борт В. А. Бочковского, которого к самолёту привезли на танке его товарищи. Ошибка в расчёте при посадке и всякое промедление со взлётом могли бы стоить жизни мне и истекающему кровью комбату…
Но всё обошлось благополучно. Через двадцать минут я доставил тяжело раненного героя в один из специализированных госпиталей полковника Дрожжина.
Герой Советского Союза Бочковский был шестьсот семьдесят первым тяжелораненым, вывезенным мною с поля боя. Однако этот полёт, по своей сложности и ответственности, был поистине необыкновенно трудным и опасным. Но надо было пойти на любой риск, чтобы спасти этого героя.
С тех пор, как я сдал его, тяжело раненного, в госпиталь, мне ничего не удавалось узнать о судьбе этого храброго танкиста.
И вот теперь, двадцать лет спустя, я с радостью узнаю, что Герой Советского Союза товарищ Бочковский жив, здоров и имеет высокое воинское звание. Горжусь, что у Советской Армии такие опытные и храбрые полководцы!»
Вениамин Миндлин[172]