Круговорот и тени

I. Окровавленные

Странствовали мы наугад, и сейчас самое время признать сей факт безоговорочно. Вот, признаю – здесь, в самом начале. Учитывая все обстоятельства, везло нам просто-таки несказанно, однако же (если только Прежние боги Синего высоко в небесах не благоволят нам превыше всех прочих) дальше так продолжаться не может.

Да с этого и начну сию, третью и уж точно последнюю книгу, а далее расскажу, кто таковы помянутые выше «мы», но прежде должен отметить, что со всеми разбойниками покончено, и я, роясь в их добыче, обнаружил целую стопу – целую стопу! – писчей бумаги, каковой и спешу воспользоваться.

Мысли его не имели никакого касательства ни к покойной, ни к её гробу, ни к лучам жаркого солнца, бьющим сквозь отворённую настежь дверь внутрь, в убогую комнатушку. Ещё где-то рядом негромко постукивала капель, точно во время дождя. Кап… Кап… Лодыжки чем-то обрызгало, и он, опустив взгляд, обнаружил у ног небольшую лужицу крови, каплющей с его пальцев.

Сын бросил его. Оставил его одного.

Ещё он ранен. (Несомненно, эта-то рана и кровоточит?)

Ранен. Лежит в медицинском отсеке посадочной шлюпки, хотя и стоит на ногах, заливая кровью истёртые половицы. А погребальные дроги, похоже, приготовлены не для него – для этой вот женщины средних лет, причём уже распрощавшейся с жизнью.

У ног его, на полу, лежал нож с изрядно источенным лезвием и треснутой деревянной рукоятью. Машинально нагнувшись, он протянул к ножу руку, но тут же отдёрнул её, точно от свернувшейся кольцом, напружинившейся, готовясь к удару, змеи. В пронзительном вопле, донёсшемся из пустоты, слышалось нечто куда как глубже, горше обиды, не говоря уж о мыслях насчёт воды, пищи и исцеления…

Шарахнувшись прочь от ножа, он вывалился в распахнутую дверь, навстречу самой тёмной, самой беспросветной ночи с начала времён.

Итак, кто есть «мы»? Нас четверо, включая сюда Орева, но не принимая в расчёт четырёх коней и белого мула Джали. Орев – это моя птица, нередко весьма надоедливая: вот, пожалуйста, сию минуту пытается выхватить у меня одно из своих старых перьев.

– Бессмысленно, Орев, – говорю ему, – лично мне хочется писать. Я только что начал новую книгу… а будешь безобразничать, не стану играть с тобою вообще.

– Птичка… Хор-роший! – отвечает он, ясное дело, имея в виду себя самого.

О Шкуре я упоминал? Окинул страницу взглядом и вижу, что нет. Шкура, четвёртый в нашей компании, – один из трёх моих сыновей. Роста он среднего, собой весьма недурён, мускулист, крепок, без малого шестнадцати лет от роду. Одет в овчинный плащ несколько короче, чем мой, овчинную шапку и сапоги из бараньей кожи, ныне обильно смазанные курдючным жиром, благо его среди награбленного отыскался целый горшок (несомненно, разбойники также мазали им сапоги).

Что до разбойников, из них, доложу вам, в живых не осталось ни одного. Даже последнего. Хотелось бы, конечно, устроить им мало-мальски достойное погребение, да вот беда: земля промёрзла насквозь. Джали предложила сжечь трупы, но сколько же нужно дров для сожжения девяти тел?

Должно быть, на устроенном патерой Шёлком с патерой Кетцалем и майтерой Мрамор сожжении майтеры Розы присутствовал также я. Спроси кто-либо меня об этом ещё накануне, ответил бы: нет, ведь мы с Крапивой отправились в бой следом за майтерой Мятой, как только Эхидна велела ей разрушить Аламбреру… но вот поди ж ты, череп, взирающий на меня из языков пламени, помню – явственней некуда. Вероятнее всего, путаю те события с неким другим случаем предания тела огню.

Как бы там ни было, сомнений не вызывает одно: в тот раз для огненного погребения потребовалось немало доброго сухого кедра. Здесь же дерево под рукой отыщется только сырое, свежесрубленное, а сухостой и валежник наверняка отсырели под снегом. Пожалуй, трудясь от зари до зари, нам со Шкурой придётся рубить необходимое количество дров по меньшей мере неделю. (Пустив в ход азот Гиацинт, я управился бы и за полчаса, однако сейчас извещать остальных о том, что он при мне, весьма, весьма неразумно.)

Что ещё можно сказать о Шкуре? Многое, однако излагать здесь всю подноготную я не стану. У Шкуры есть брат-близнец, Копыто, похожий на него как две капли воды. Сейчас Копыто где-то на юге – по крайней мере, Шкура не сомневается в сём ничуть. Надеясь отыскать его, мы едва не свернули к югу, в обход болота. Конечно, так вышло бы куда дальше, но мне всё-таки жаль: надо, надо было свернуть.

Зачем я рассказываю всё это? На случай, если первые две книги, лежащие в седельной сумке, потеряются где-нибудь по пути: вероятность подобного исхода довольно-таки велика. Оказавшись в твоих руках, они расскажут обо мне с сыновьями гораздо больше, чем в моих силах.

Что следует добавить? Как спутник в дальней дороге Шкура несколько мрачноват и пессимистичен (и вполне может думать то же самое обо мне). Вдобавок он не из разговорчивых, а если и заговаривает, от него нечасто услышишь что-либо занимательное, зато храбр, находчив, и улыбается – хоть руки в лучах его улыбки грей!

Вижу, об Ореве я кое-что уже рассказал, а раз так, ему и быть следующим. Величиной он несколько меньше курицы, но его крылья намного длиннее. Перья сияют глянцем. Голова, клюв и лапы красны. Ещё есть у него весьма обескураживающее обыкновение внезапно покидать меня – когда на час, когда на целый день, а однажды его отлучка затянулась без малого на год. Обзавёлся я им в Круговороте Длинного Солнца, перед тем как Хари Мау изловил меня и увёл на борт их посадочной шлюпки.

Точнее сказать, в действительности это Орев обзавёлся мною, признав меня за хозяина и – порой – доверенное лицо. Ещё поди разбери, кто тут кому хозяин… вот разве что кормлю я его куда чаще, чем он меня.

Вначале он решил, что ослеп, затем – что это смерть. Что, не сумев выйти на Златую Стезю, он обречён блуждать в этом мраке целую вечность, донимаемый демонами…

Демонами хуже ингуми? Хуже, сквернее людей? Эта мысль повергла его в неудержимый, безумный хохот. Безумие… лишиться разума – значит лишиться жизни, а лишиться жизни – значит лишиться разума, а лишившись жизни и разума, как не утратить и зрение?

Пальцы нащупали грубую, шершавую кору дерева, и тут он вновь, во второй раз обнаружил, что рука его скользка от крови. Кровоточили порезы на плечах и запястьях. В незнакомых, непривычных карманах отыскались чётки, очки, две карточки и, наконец, носовой платок, не скомканный, сложенный аккуратно – то есть, возможно, чистый. Надкусив кромку, он разорвал платок надвое и (главное – без спешки, аккуратнее, аккуратнее) перевязал самые глубокие из порезов, затягивая нескладные узлы зубами и свободной рукой.