Страница 39 из 52
Изменение советской политики по отношению к религии началось в 1988 году, когда Православная Церковь праздновала тысячелетие Крещения Руси. Одним из главных сторонников новой политики был недавно назначенный председатель Комитета по делам религий К. Харчев — партийный функционер, который занял этот пост в 1985 году и постепенно открывал для себя значение религиозного феномена. В марте 1988 года, во время закрытого совещания в Высшей партийной школе, он сообщил, что, несмотря на преследования, репрессии и административные принуждения, количество верующих не уменьшилось, а увеличилось[231].
Он заметил среди прочего, что ежегодно по церковному обряду совершается миллион отпеваний.
По его мнению, это было самым верным признаком религиозности, поскольку при жизни люди, из страха потерять работу, не смели выказывать свои убеждения. «Мы привыкли думать, — продолжал он, — что в церкви одни бабки, но зайдите туда и вы увидите трудоспособное население нашего возраста и много молодежи». Идет интенсивный процесс, который нельзя остановить. Зато партия в силах его направить «в ту или иную сторону, в зависимости от наших интересов».
В одной из статей, опубликованных в атеистическом журнале «Наука и религия», Харчев с воодушевлением говорил о вкладе, который Церковь могла бы внести в жизнь общества — ведь она призывает верующих активно трудиться на производстве, не пьянствовать, укреплять семью, выступает за охрану памятников национальной культуры[232]. Во время того же совещания он напомнил о сопротивлении, которое встретила в рядах партии идея принять более гибкую политику по отношению к верующим. А когда по телевидению показали православных епископов на какой‑то конференции, в его кабинете раздались многочисленные возмущенные звонки. То же самое было, когда он поднял в верхах вопрос о преподавании Закона Божьего: «Я получил по шапке! «Дожили, — мне говорили. — На семидесятом году советской власти воскресные школы! Ты в своем уме, что скажут люди?» Прошу понять меня правильно. Я против воскресных школ, но ведь что‑то делать нужно»[233].
В конце концов, после долгих колебаний, власть решила позволить торжественное празднование тысячелетия Крещения Руси и сама присоединилась к торжеству. Этому предшествовали два события, послужившие сигналом. В канун Пасхи, 8 апреля 1988 года, газета «Известия» напечатала интервью с Патриархом Пименом, а 29 апреля Горбачев принял в Кремле Патриарха и вместе с ним высших представителей церковной иерархии.
Для отца Александра эти изменения означали свет в конце туннеля. Уже в 1987 году в «Богословских Трудах», издаваемых патриархией, — разумеется, весьма малым тиражом, лишь для узкого круга специалистов, — была опубликована его статья о библейской науке в Русской Православной Церкви[234]. А ведь с 1966 года в стране не было напечатано ни одной его строчки! По случаю тысячелетия Крещения Руси он был удостоен церковной награды. А затем, впервые в жизни, ему разрешили поехать за границу, в Польшу, по приглашению православных друзей, которые надеялись, что отец пробудет месяц и они смогут показать ему страну. Но он торопился. Его интересовало, как работают здесь воскресные школы, издательства, центры для духовных занятий. Он много раз повторял, что времени не хватает, что в России очень много дел, и через неделю возвратился в Москву[235].
Свою первую публичную лекцию он прочитал в Доме культуры Московского института стали и сплавов 11 мая 1988 года. Тема была — тысячелетие Крещения Руси. После лекции он ответил на множество вопросов о ходе торжеств, о канонизации святых, приуроченной к этому событию, об устройстве Православной Церкви, о ее месте в обществе, об отношениях между наукой и религией и т. д. Неслыханное дело! Священник обращается к залу, полному студентов и преподавателей, в государственном учреждении! Бесспорно, ничего подобного не было с двадцатых годов, когда устраивались публичные диспуты между верующими и атеистами.
Известно об устных состязаниях между блестящим вождем обновленцев А. Введенским и наркомом просвещения А. Луначарским. Но потом такие диспуты уже никогда не проводились.
Торжества по случаю тысячелетия Крещения Руси начались в Москве 5 июня. Празднование проходило повсеместно, оно носило официальный характер и довольно широко освещалось в средствах массовой информации. Все это воспринималось как реабилитация Церкви, которая могла теперь заявить о себе публично и выйти из «подполья», куда ее десятилетиями загоняли. У людей появилось чувство, что отныне государство не будет уже препятствовать проявлению религиозных чувств. В это лето многие крестились, — хотя многие, наверное, пришли в Церковь не вследствие подлинного обращения, но потому, что хотели вернуться к традициям предков. Газеты стали публиковать статьи, авторы которых пытались объективно рассказать о религиозной жизни. Все чаще на экранах телевизоров можно было увидеть храмы и фрагменты богослужения. Вскоре духовенство стали приглашать для участия в передачах, особенно если в них говорилось о «духовности»: слово таинственное, но теперь оно постоянно появлялось в прессе.
Законодательство, однако, оставалось неизменным. Местные власти, как правило, по–прежнему были настроены к религии враждебно. Правда, центральная власть сделала недвусмысленный жест, но кто знает, не было ли это временным отступлением под давлением обстоятельств? Будущее выглядело туманным.
Летом один из друзей спросил отца Александра, что он думает о перестройке. Тот ответил, что оценивает ее весьма положительно, так как, пока охотники стреляют друг в друга, зайчик может попрыгать на свободе[236]. Тогда же о. Александр одним из первых поставил вопрос о том, чтобы в России были изданы произведения Солженицына и чтобы писателю возвратили гражданство, которого его лишили, когда изгнали из страны[237]. Тем не менее пришлось ждать еще целый год, прежде чем в журнале «Новый мир» смогли начать печатать по частям «Архипелаг ГУЛАГ».