Юродивый

Справили и поминки. Пришли только Андрей Яковлевич с сыновьями и Степан-большой. Фёдору пока не следовало входить в дом, где был мертвец, чтобы не навлечь беды. Бабки-плакальщицы приготовили пшеничную кашу с мёдом и сушёными яблоками, а теперь сидели на лавке у стены и в два голоса рыдали, вопрошая в пустоту, на кого Иван Васильевич их покинул, и как же им, грешными, дальше одним жити. Никита-зелейник, пока меня не было, принёс сухих трав, чтобы прогнать дурной дух. Их развесили по стенам, и теперь дым лучин смешивался с запахом полыни и мяты.

Андрей Яковлевич произнёс короткую молитву и поднял ложку:

— Первый кусок за усопшего.

Все последовали его примеру. Я жевал кашу, не чувствуя вкуса, потом вспомнил.

— За усопшего... Андрей Яковлевич, а вот скажи, откуда у Василича фамилия-то? У него не успел спросить.

Андрей Яковлевич невесело усмехнулся.

— А... То история известная. Это, почитай, девять годов назад, когда татары город спалили... Мстиславского боярина знаешь? Ивана Фёдоровича? — и не дождавшись моего ответа, продолжил: — Тот, стало быть, на коне уходил, а конь ногу сломал, и боярина придавил. А Иван-то наш Васильевич рядом оказался, да боярина вытащил. Спину тогда сорвал, мучался потом. Ну, боярин ему в благодарность и выхлопотал потом у государя. А калачнику-то какую фамилию дашь? Вот и стал Калачёв. Я, помню, как грамота с приказу Разрядного пришла — глаза на лоб полезли, не поверил поначалу....

Андрей Яковлевич снова усмехнулся, вспомнив что-то.

— Самого-то боярина государь потом в измене обвинил, плохо, мол, ратовал, коли жив остался... А фамилия осталась.

Он кивнул Стёпке.

— Так что, малец, ты нынче из Калачёвых последний получаешься. Не осрамись.

Имя боярина я постарался запомнить на всякий случай. Надо будет потом постараться выяснить о нём подробнее: кто таков, где нынче, да и жив ли вообще? Раз уж, оказывается, сам царь тут руку приложил, значит, на тот момент Мстиславский был заметной фигурой... Гордец Василич ни разу не упоминал, хотя знал о моей главной цели. Да я и сам хорош, не спросил, откуда у старика фамилия, пока была возможность. Важным не посчитал, а оно вон как. А вдруг боярин или кто-то из его родных смогут оказать содействие? В общем, надо запомнить. Эх, Василич, Василич...

— Степан, а вы?

Степан-большой не сразу понял, что я обращаюсь к нему.

— А?

— А у вас, говорю, откуда?

— А...

Он отложил ложку, отёр бороду.

— Так мы же, Григорьевы, стало быть, из тверских... Батюшки брат старший землю там имеет. А государь как после пожара повелел Москву заново заселить, так младшего с женой да сыновьями — я и Фёдор, стало быть, мы ещё мальцами были, вроде твоего — сюда и отправили.

— Так вы знатного рода, выходит?

Степан-большой махнул рукой.

— Всего и осталось той знатности, что фамилия. Батюшка говорит, чтобы старой памятью не жили, а своим трудом доставали.

— Фамилия тоже дорого стоит, — наставительно заметил Андрей Яковлевич и встал. — Максим, пойдём мы, поздно уже. Господи, помилуй, вчера на свадьбе гулял, а нынче на поминках...

Бабки-плакальщицы враз замолкли, Андрей Яковлевич повернулся к ним и чуть поклонился.

— Спасибо, уважили усопшего...

Старушки неторопливо вышли из избы, а Андрей Яковлевич спохватился:

— Максим, завтра ещё зайду, либо ты ко мне... Насчёт земли обговорить надо.

Я насторожился.

— А что насчёт земли, Андрей Яковлевич?

— Так земля-то государева, Ивану Васильевичу под тягло выдана, да ещё жена с дочерью у него тогда были. Нынче думать надо, кому отписывать.

— Не понял? А Степан? Внук же родной.

Я указал на Стёпку, который сжался за столом, поняв раньше меня, к чему этот разговор.

Андрей Яковлевич вздохнул и принялся терпеливо растолковывать:

— Ох, блаженный ты, Максим... Тебе ведь, коли дальше жить тут хочешь, с этой земли тягло платить придётся, с мальца-то какой спрос? Задарма землю оставить не могу, люди не поймут. Вот и выходит, что либо тебе землю, как племяннику, либо внуку, а ты при нём опекуном станешь. Как решишь — скажи, мне надо будет весть в приказ послать. И подумай крепко, с чего платить станешь. Нынче ты у нас лекарем стоишь, но то дело такое, скудное...

Он и Степан-большой натянули сермяги и шапки, направились к дверям.

— Постой, Андрей Яковлевич.

— Ну?

— Нечего тут раздумывать, — твёрдо сказал я. — Землю на Стёпку пиши. Это его дом, он тут вырос, ему и владеть. Меня, коли надо, пиши опекуном. Степан, ты не против?

Стёпка испуганно замотал головой.

— А с чего платить — разберусь. Придумаю.

Андрей Яковлевич пожал плечами.

— Решено тогда, так и быть тому.

Он открыл дверь и уже почти вышел из избы, но в последний момент обернулся.

— А ещё того лучше, Максим — женись, — добавил Андрей Яковлевич. — И для отчёту надёжнее, и жить веселее будет. Не век же тебе бобылём ходить... У Марьи вон подруг много, приглядись.

Дверь закрылась, оставив меня со Стёпкой вдвоём в непривычно тихой и пустой избе. Лучины догорали, понемногу становилось темно. Мальчишка сидел за столом, молча смотрел на меня, словно ожидая каких-то слов от взрослого, ставшего единственным и главным в его жизни.

Я кое-как нашёл в себе силы улыбнуться.

— Не боись, Степан. Прорвёмся.

Потому что иначе никак.

***

Накануне отъезда из Москвы пал на землю первый снег. Боярин Скопин-Шуйский лишь несколько дней назад поднялся с постели после подхваченной хвори, и сразу велел собираться в путь. Не миновала хвороба и его людей: из десятка прибывших с боярином уберёгшихся не было вовсе, а троих и хоронить пришлось.

Ранним утром, чуть занялся рассвет, боярин, лицом бледный и осунувшийся, стоял посреди двора в Стрелецкой слободе, и соображал: все ли сделано, не забыто ли чего? Одет он был по-простому, по-походному. Богатые одежды, в которых ходил на поклон к государю, были уложены уже в одну из телег плотным свёртком, да там и будут оставаться до самого Пскова.

Раздался стук конских копыт, и боярин обернулся. По улице приближался к нему Хворостинин. Подъехав, Дмитрий Иванович остановил коня, и ловким для своего возраста движением спешился.

Он подошёл к Скопину-Шуйскому.

— Попрощаться вот на дорогу заехал, — объяснил Дмитрий Иванович.

Скопин-Шуйский в ответ слабо улыбнулся.

— Как прознал?

— А голова донёс. Боярин, мол, только оклемался, а уже отбыть мыслит.

Дмитрий Иванович внимательно посмотрел на Скопина-Шуйского.