Юродивый

Он перекрестился.

— Аминь!

И опрокинул кубок в себя одним движением. Гости поддержали хором, и началось обычное застолье, сытое и пьяное. Отсутствие приглашённых музыкантов сказывалось недолго, и повеселевшие, раскрасневшиеся от мёда и угощения гости, скоро сами затянули песни. Выступил и Андрей Яковлевич с похожим словом.

Жарко трещала печь, столы ломились от еды и питья. Я посмотрел на блюдо перед собой, где каким-то чудом уже оказался здоровенный кусок горячего жареного мяса, живо представил, что приключится в животе после полутора месяцев на овсе, сухарях и капусте, и потянулся за мочёными грибами.

Поднялся со своего места и Фёдор, в белой рубахе с вышитыми красными и золотыми петухами.

— Люди! — провозгласил он не хуже отца, и внимали ему так же. — Слово сказать вам хочу!

Он перевёл дыхание.

— Все вы знаете, что за время нынче, все слыхали, что в городе творится. Покуда мы тут с вами гуляем, там хворь иноземная народ губит.

Гости закивали согласно, зашептались. Фёдор обвёл их взглядом.

— Есть тут человек, без которого и свадьбы не случилось бы вовсе, и слобода стояла бы пустая да мёртвая. Не иначе, Господь нам его послал в добрый час. Поднимись, Максим, тебя чествовать хочу.

Гости зашептались уже менее согласно. Не все считали благополучную обстановку в слободе моей заслугой, многие предпочитали верить в божий промысел. Степан-большой пихнул меня локтем в бок:

— Вставай!

Я как-то неуклюже поднялся, и сразу почувствовал на себе внимательный взгляд двух десятков людей. Кости костями, эпидемия эпидемией, а для большинства я все ещё оставался невесть откуда взявшимся племянником старого Калачёва, и вне моей деятельности относились ко мне настороженно.

Фёдор слегка поклонился.

— Спасибо тебе, Максим-лекарь, без тебя не гулять бы нам нынче. За тебя пью!

И тут кто-то из гостей проворчал — негромко, но в тишине после слов Фёдора вполне отчётливо:

— Перед пришлецом спину гнуть...

Фёдор замер. Степан рядом со мной как-то подобрался и напрягся.

В избе повисла тишина. Не звенела посуда, не звучали голоса.

— Семён Андреевич, ты ли сказал? — как-то по-недоброму ласково произнёс Фёдор. — Так ты поднимись, да всем скажи, коли тебе гость мой не люб.

Марья какой-то жалобно пискнула. Дело принимало нехороший оборот, негоже на весёлом застольи грызться. Я зашипел на ухо Степану:

— Чего он, зачем?!

Но Степан только цыкнул — молчи, мол.

С тяжелым вздохом поднялся на дальнем конце стола Семён Андреевич. Я с ним лично знаком не был, только знал в лицо.

— Что же, Семён Андреевич, не по нраву тебе под крышей дома нашего? — повторил Фёдор. — В скудельнице, мёртвому да холодному, лежать лучше, стало быть?

— То ещё было бы, нет ли — одному Господу ведомо, — хмуро ответил Семён Андреевич. Гости рядом с ним какой-то сами собой раздались в стороны. — А только торговля три седмицы стоит! Я муки нынче хорошей, дорогой купил — вся сопрела!

Он вытянул руку и обвиняюще ткнул в меня пальцем.

— А всё лекарь ваш! Кто таков, откуда явился — незнамо, а уже порядки свои наводить взялся!

Не стерпел и поднялся Андрей Яковлевич.

— Чтобы торговлю остановить и в город не выходить, Семён, то моё распоряжение было, — медленно и холодно произнёс он. — Запамятовал? Али не согласен?

Я перегнулся через Степана.

— Иван Афанасьевич! — зашептал я, — мыслимое ли дело на свадьбе-то? Давай я с ним местами поменяюсь, делов-то...

Но Иван Афанасьевич отрицательно покачал головой.

— У себя в дому пусть распоряжается, а тут я хозяин. Не суетись, сиди.

Семён Андреевич пыхтел, сопел, но возразить голове ему было нечем: в самом деле, три седмицы назад, когда Андрей Яковлевич взял на себя ответственность и объявил запрет на выход из слободы, несогласных не нашлось. Теперь же жаловаться было глупо, и это понимали все.

— Тут твоя правда, Андрей Яковлевич, — наконец тяжело обронил он. — А только чужака рядом сажать всё одно не пристало.

— Чужак, говоришь... — задумчиво проговорил Фёдор. — Прости, Семён Андреевич, моя вина, что заранее не сказал.

Он вдруг подмигнул мне как-то заговорщицки.

— А только Максим ведь нынче не чужак. Мне кум, а сыну будущему восприемник.

Все стихли, хотя казалось бы, куда уж тише. Степан рядом, казалось, и вовсе забыл, как дышать.

— А не торопишься ли, сыне? — хмуро осведомился Иван Афанасьевич. — Про дружбу твою с Максимом знаю, да крещение ведь дело нешуточное. Таким не разбрасываются.

Крещение? Восприемник? О чём они вообще? Признаюсь, я слегка запаниковал. Чего ещё Фёдор удумал...

Фёдор поклонился.

— Прости, батюшка, а только решение моё твёрдо.

Иван Афанасьевич степенно огладил бороду.

— Ну, коли так... Поперёк не пойду. Быть посему.

Степан выдохнул и снова пихнул меня в бок.

— Поднимись да скажи чего-нибудь.

Я покорно встал, зацепив, разумеется, лавку... и вдруг вспомнил, кто такой восприемник. Разумеется, Василий знал это, а значит, знал и я. Восприемник — тот, кто при крещении первым берёт дитя на руки после погружения в купель. Воспринимает, значится. По-нашему — крёстный родитель, а в Москве шестнадцатого века второй после кровных родителей в жизни ребёнка человек. Вот это Фёдор, конечно, дал..

— Так и есть, добрые люди, — сказал я, стараясь не выглядеть потрясённым. — Фёдор Иванович намедни попросил, как наследник народится, стать ему восприемником, да ходить, как за своим. А я, стало быть, согласился.

Фёдор торжествующе закивал, и обвёл гостей победным взглядом: вот, мол, не лукавлю.

Семён Андреевич развёл руками.

— Коли так... Прости, хозяин, дурака старого, что под крышей твоей слово дерзкое сказал. Не сам, мёдом в голову нашептало. И ты прости, Максим... Как по батюшке-то тебя, лекарь?

— Юрьевич, — машинально отозвался я.

— ...Юрьевич, что напраслину возвёл.

Он перекрестился.

— Храни Господь молодых и дом ваш.