Юродивый

Василич глянул исподлобья:

— Окстись, юродивый, какой тебе свет, какие огни... Ежели и было чего, так темно ведь, мало ли чего по темноте примстится...

Я почувствовал, что невольно улыбаюсь.

— Спасибо, Василич.

Старик в ответ только махнул рукой.

Я вдруг вспомнил ещё кое-что очень важное, снова пробрался к мирно спящей на моём тулупе Марье, у которой причитала мать, а отец и жених молча с двух сторон держали за руки.

— Пустите меня, проверю...

Мать Марьи зыркнула на меня подозрительно, готовясь закрывать дочь собой, но наткнулась на жёсткий взгляд мужа, и покорно осеклась.

Сначала я машинально хотел снова положить руку на живот Марьи, но в последний момент понял, что выглядеть это будет странно, и ограничился лбом. И так увижу.

Я потянулся живой и нащупал крохотное зёрнышко внутри девушки — живое, светящееся, ярко-рыжее.

Вот теперь точно всё хорошо.

Делиться новостью с Фёдором не стал. Не моё это дело. Сама скажет, когда поймёт.

Андрей Яковлевич тихо спросил:

— Максим, а дальше-то чего?

Я пожал плечами:

— Да ничего. Пусть отдыхает побольше и ест нормально. Ей сейчас сил много нужно.

Поймал взгляд Фёдора:

— К Покрову на ногах будет.

Андрей Яковлевич встал, засобирался, приноравливаясь снова взять Марью на руки:

— Ну, мы пойдем тогда... Ребята, подмогните... Максим, ты, ежели чего, завсегда...

Но тут вмешался доселе молчавший Василич:

— Ерунду говоришь. Куда по темноте да ветру девку тащить вздумал? Пущай тут спит, невелика беда.

Я поддержал:

— Конечно, не надо её сейчас туда-сюда волочить, только хуже будет.

Жена Андрея Яковлевича тут же заявила тоном, не допускающим возражений:

— Я тоже тут останусь, с дочерью!

— А мы на дворе станем, ежели что, — добавил Фёдор за себя и за брата.

Андрей Яковлевич подумал пару мгновений, кивнул и сказал:

— Ну, коли так...

— В избу-то девчонку снести бы, — проворчал Василич, но я возразил:

— Лишнее это. Там душно, а тут воздух свежий. Дверь закроем, укроем получше, и нормально будет. А ты лучше дров заново в печь кинь.

Андрей Яковлевича быстро скинул с себя сермягу, и заботливо укутал спящую дочь. Фёдор последовал его примеру.

Мужчин решили отправить в хлебную избу, чтобы не помёрзли коротать ночь на дворе. Лавок там не было, но была печь, а посидеть и на полу можно.

Я наконец вспомнил, что неплохо было бы одеться, натянул рубаху, схватил со стены телогрейку и вышел со всеми на двор проветрить голову.

Парни отправились к хлебной избе запаливать печь, а Андрей Яковлевич остался рядом со мной, стоял и молча смотрел куда-то в темноту улицы. Я усмехнулся про себя: ну чисто хирург и ассистент после сложной ночной операции, не хватает только стаканчика с растворимым кофе в дрожащих от напряжения пальцах.

— Максим, — сказал он вдруг куда-то в сторону.

— А?

Ко мне понемногу возвращалась уверенность в себе. Ну а что? Марья жива, все хорошо, тревожиться причин нет.

— Наперво — спасибо тебе. Кабы не ты, без дочери бы остались.

Я махнул рукой:

— Да ладно, чего уж... Как иначе-то?

Такое мы уже слышали и проходили, Андрей Яковлевич. Бумагу в поруку потом едва выпросил.

— А второе... Я ведь со псковскими, Шуйского людьми, намедни сам говорил, знакомец там есть, повидаться ходил... И не удержался ведь, спросил.

Я напрягся:

— И?

— А не было, говорит, у них во стрельцах никогда никакого Максима, который за лекарем в учениках ходил... — сказал голова ровным голосом.

Из хлебной избы доносились приглушенные голоса, над трубой потянулся первый, белый в лунном свете дымок, а мы стояли и молчали. Каждый думал о своём.

Первым не выдержал я:

— И что скажешь, Андрей Яковлевич?

— А что скажу... Поначалу думал прийти да к стенке тебя припереть, правды добиться — зачем, мол, темнишь, зачем лукавишь...

— А теперь?

— А теперь вот думаю, хорошо, что тебя к нам занесло. А откуда — дело малое.

Он вздохнул и после паузы добавил:

— Тайн у тебя за пазухой, чаю, немало, вон шрамов на теле сколько, да и Фёдор сказывал, а я по первости внимания не обратил... Да только там пусть и остаются, тайны-то. Я ведь за тобой долго приглядывал, куда да чего... на лиходея да душегуба не похож. Чудной только больно. Кто бы ты ни был, Максим, да откуда, — теперь ты наш, калашный. Свой. За то я тебе поруку даю.

Он повернулся и быстрым шагом направился к хлебной избе, но не полпути остановился, повернулся и добавил:

— А что там в избе было — того из нас никто и не видел.

Ну ладно. Уже неплохо.

Андрей Яковлевич скрылся в хлебной избе, где ребята уже зажгли лучины, приготовившись коротать ночь. Тусклый дрожащий свет падал сквозь дверной проём на улицу, играл бликами изнутри по стенам.

Я почувствовал, что меня клонит в сон — всё-таки исцеление Марьи, даже с чужой помощью, совсем даром для меня не обошлось. Что ж, буду надеяться, что Андрей Яковлевич — человек слова, и не забудет своё обещание. Я приоткрыл ему и остальным часть своей тайны, показал то, что невозможно было скрыть в сложившихся обстоятельствах, и рассчитывал на понимание и правильные выводы с их стороны. Бежать куда-то и искать новое пристанище не хотелось.

Дверь я открывал медленно, чтобы не скрипнула, а проходя по сеням, замер на мгновение и прислушался. Василич погасил все лучины, кроме одной, да и та уже догорала, с шипением роняя последние искры в плошку с водой. Марья лежала на моём тулупе, укутанная в несколько сермяг — только нос наружу, но дышала, спокойно, ровно и глубоко. Мать сидела на лавке рядом и клевала носом. Увидев меня, вздрогнула, выпрямилась, но я прижал палец к губам и показал ладонью — сидите, мол, все в порядке. Она медленно кивнула и снова уселась удобнее. Мать Марьи была невысока и широка в кости, и сейчас, сидя вот так над дочерью, в полутьме, очень напоминала курицу-несушку, которая заботливо и трепетно оберегает потомство.

В избе я на ощупь улёгся на сундук, куда Василич накидал каких-то тряпок, и поджал ноги, но даже так для моего роста сундук был маловат. На зиму надо будет лавку из сеней перетащить. Сам старик уже сопел у другой стены.

С печи послышался шорох:

— Дядь Максим, чего там такое?

— Да ничего, Степан, спи, — пробормотал я, уже засыпая.

Теперь можно и поговорить.

... серьёзно?

Более чем. Ты, кажется, совершенно не понимаешь, что произошло.