Юродивый

— Какой воевода устоит, зная, что его воинам лихорадки не страшны? Что чудесное снадобье на ноги поставит? Войны вспыхнут с новой силой, и не будет им конца. А сколько в тех войнах сгинет? Сколько земель разорено будет? Сколько детей сиротами станут? Здесь твое снадобье спасёт сотни, а там тысячи погубит. Добром это станет, или злодеянием, которое вовек не отмолишь?

На пустынных улицах завывал пробирающий до костей ветер, но ещё холоднее становилось от чувства собственного бессилия. К чему, зачем все эти мои знания и умения, если их нельзя использовать во благо? Зачем тогда вообще я здесь? Чтобы снова быть покорной и безмолвной частью системы?

Но в ушах все ещё звучало эхо слов отца Михаила, и правоту их отрицать не выходило. Шестнадцатый век — суровое время, жестокое время, время бесконечных войн и набегов по всем границам царства, а у власти полубезумный царь. Дать ему тайное преимущество в виде антибиотика, пусть даже примитивного, практически гарантированно означает продолжение и расширение этих самых войн.

По мере приближения к дому во мне росла и крепла какая-то злая, отчаянная, холодная решимость. Я ещё не знал, что буду делать, но точно знал, что не стану больше мириться с таким положением. Вторая жизнь дана мне не для того. Я честно попытался играть по правилам этой отвратительной игры, в которой спасение человеческой жизни оборачивается злом, и что в итоге? Хватит. Я изменю правила. Кострами и колами не напугаете, совесть может мучать даже страшнее. Иаков как-то убедительнее Соломона. У меня есть руки, у меня есть мой посох, у меня есть жива и уникальные знания.

Василич и Стёпка сидели на крыльце, и в четыре руки вырезали новые деревянные ложки — точнее, вырезал Василич, а Стёпка морально поддерживал. Едва ли не впервые я увидел, как старик занимается чем-то, кроме хлебопечения, и это было удивительно и неожиданно. Я остановился рядом, у солидной кучки белой кудрявой стружки.

— Василич.

— А? — отозвался старик, не отрываясь от своего занятия, так, что я видел лишь его лысеющую макушку.

— Прости. Я должен был увидеть и понять раньше. И исцелить. Тогда я мог. Сейчас уже нет.

С мягким шорохом падали на землю новые витки стружки. Одна, вторая, третья... Василич усмехнулся, по-прежнему не отрывая глаз от будущей ложки, и сказал совершенно спокойно:

— Что мог, в том сомнения нет. Да только кто бы тебе позволил?

— Опять про волю Божью говорить будешь?

Василич отложил чурбачок на ступеньку, стряхнул с колен стружку, и, наконец, поднял на меня взгляд. Не мрачный, как обычно, а спокойный и уверенный. Взгляд человека, скинувшего с плеч тяжкий многолетний груз.

— Не в том дело. Но ты другой, Максим, тебе нас не понять. Кабы хотел, я бы сам тебя попросил. Не дурак ведь.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но Василич предупредительно поднял ладонь.

— Молчи уж, юродивый. И себя винить не вздумай. То мой выбор был, и мой крест.

Стёпка испуганно смотрел то на деда, то на меня, но сказать так ничего и не решился.

Ночью мне не спалось. Я лежал на лавке у теплой стены, накрывшись тулупом, и смотрел в потолок. Снаружи продолжал завывать ветер, суля скорые первые морозы. Да и в сенях становилось холодновато даже для меня, скоро придётся-таки перебираться внутрь, в избу. Не люблю духоту, но выбор невелик.

Вечером мы с Никитой снова обошли дворы. Новых заболевших за день не появилось. Анне Фёдоровне пока не стало лучше, но и хуже тоже — Никитины знания и умения, как ни крути, тоже не были совсем уж бесполезными. У меня даже появилась робкая надежда, что всё может закончиться благополучно. А скоро Покров — Фёдор с Марьей жениться будут...

На улице раздался громкий удар. Громыхнули ворота. Ещё удар, ещё и ещё. В конюшне тревожно заржал Рыжик. Приоткрылась дверь, в сени выглянул заспанный Василич:

— Слыхал? Кого там ещё нелёгкая принесла...?

Я откинул тулуп, быстро сунул ноги в сапоги, и, на всякий случай, вытянул из-под лавки посох.

— Не высовывайся, я посмотрю, — бросил через плечо Василичу и кинулся к двери.

Раздался ещё один лязгающий удар в ворота, и знакомый голос зашёлся в надрывном хриплом крике:

— Макси-им! Макс-им, помоги! Марья умирает!