Юродивый

Когда служба закончилась, люди потянулись к выходу. Я вышел в числе первых и снова встал недалеко от дверей, чтобы поймать Андрея Яковлевича. Попутно следил за теми, кого приметил внутри. Парень, что стоял подле меня, куда-то исчез. Плохо. Пошёл разносить заразу. Женщина с девочкой из нашей слободы прошли мимо, мать держала девочку на руках, та выглядела вялой, бледной. Плохо. Надо запомнить, позже проверить.

Подошёл Андрей Яковлевич.

— Ну что?

Я помолчал, вспоминая тех, кого смог определить как возможных больных.

— Плохо дело, Андрей Яковлевич. Больных много. Наших пока не очень, но, боюсь, завтра-послезавтра...

Я перечислил всех. Голова нахмурился.

— Всех по домам?

— Угу. Боюсь только, как бы не поздно было.

Показались Василич и Стёпка.

— Дядь Максим, дядь Максим, домой-то идёшь?

— Вы ступайте, а у меня тут ещё дела кой-какие.

Судя по ослепительно белому солнцу на безоблачном небе, было ещё довольно рано — часов десять утра, максимум одиннадцать. Успеть сегодня нужно очень многое.

Василич, как обычно, что-то резко и недовольно проворчал, и поковылял прочь. Стёпка вприпрыжку побежал рядом.

Я услышал сильный кашель и обернулся, разыскивая источник в потоке людей, идущих прочь. Деду, который в церкви кашлял и держался за грудь, явно стало хуже: он стоял, согнувшись, уперевшись руками в колени, и никак не мог откашляться. Наконец кое-как он сплюнул в прихваченную ночным холодом пожухлую траву, выпрямился и часто шумно задышал. Хуже всего, что был он один. Я молча указал на старика Андрею Яковлевичу. Тот сначала не понял, потом быстро кивнул и заозирался вокруг.

— Кисловские это... — бросил он мне. — Сейчас кого из старших ихних найду, видал тут...

Он выцепил взглядом кого-то среди редеющей толпы, и замахал руками, подзывая, потом не выдержал и сам быстрым шагом побежал в ту сторону. Шепнул кому надо пару слов, через мгновение деда под руки подхватили двое мужчин, и повели прочь. Я подошёл к тому месту, где стоял дед, и присел на корточки, осматривая траву. Разглядеть что-то в месиве притоптанной травы и земли было сложно, но я знал, что именно ищу.

Вот оно. Сгусток мокроты. Тёмно-зеленая: скорее всего, стафилококк, клебсиелла или синегнойная палочка. Судя по одышке, пневмония. Лёгкая работа для антибиотиков двадцать первого века, и практически приговор в веке шестнадцатом. Я медленно выпрямился. Завтра таких стариков может стать намного больше.

Вернулся Андрей Яковлевич.

— Лекарю тамошнему покажут...

Я кивнул, хотя знал, что спасти несчастного старика вряд ли уже кто-то сможет. Вылечить воспаление лёгких на ослабленном организме без антибиотиков, одними травами и молитвами — даже не лекарский подвиг. Это чудо.

— Максим, это же она, хворь эта? А ежели у нас такое будет — сдюжите с Никитой? — требовательно спросил голова.

Отвечать не хотелось, но пришлось.

— Нет, Андрей Яковлевич, — с тяжёлым сердцем сказал я. — Такое — не сдюжим. Потому и надо было заранее, чтобы до такого не дошло... И вот ещё что...

Я подобрал с земли прутик, нашел местечко посвободнее от травы и нацарапал две линии, почти сходящиеся с одного конца, и расходящиеся воронкой с другой. В воронку вписал овал.

— А изнутри чтобы по всей длине полая, и вот тут... — я заштриховал прутиком овал, — тоже. Сможет кто выточить такое?

Голова пожал плечами.

— Любому ложкарю минутное дело.

К вечеру в меня в руках был примитивный, шершавый, пахнущий деревом, но рабочий стетоскоп.

Мы с Никитой обошли все сорок дворов. Лихорадящих насчитали восемь человек, подозрительных — ещё с десяток. Всем велено было сидеть по домам, а лучше — в отдельных клетях. Дополнительно я обьяснил, как сделать из тряпицы маски, чтобы закрывать нос и рот при общении с родными. Люди возмущались, но больше для вида: Андрей Яковлевич сдержал слово, и велел под свою ответственность, чтобы меня слушали и выполняли все распоряжения, а его авторитет в слободе был непререкаем.

Каждого больного я прослушал стетоскопом, и, слава Богу, ничего плохого пока не нашёл. Разошлись с Никитой уже затемно, условившись назавтра с утра повторить обход.

Стёпка уже спал на печи, а Василич встретил меня в сенях. Я стянул телогрейку, повесил на деревянный крючок в стене, и повалился на лавку. Сорок дворов на двоих — не шутки. Василич смотрел внимательно и молчал, потом негромко спросил:

— Есть будешь?

Я покачал головой.

— Не, спасибо...

Василич вынес из избы кувшин кваса, и я с удовольствием напился. Старик тяжело опустился на лавку рядом.

— Что, плохо дело?

— Угу, — ответил я, и повторил то, что говорил после службы Андрею Яковлевичу.

Старик покачал головой, затем похлопал меня по плечу, и с какой-то неожиданной теплотой сказал:

— Ничего. С Божьей помощью сдюжишь.