Юродивый

Возьмём на заметку. Мне Скопин-Шуйский тоже показался нормальным человеком. Хотя внешность бывает обманчива, конечно.

Помолчали ещё.

— Василич, а чего крышу да забор не починишь?

Старик спокойно допил квас, и поставил кружку на ступени.

— Дерево нынче в цене. Все на войну уходит.

— Так ты же не лентяй, вроде, работаешь. А хозяйство же Стёпке достанется.

Василич сунул мне под нос сжатый кулак.

— Во, видал? Я уж не помню, когда в прошлый раз не болели. И у отца моего так было, и у деда. Внуку того не желаю. Это я неграмотный, а у него голова светлая, в прошлом годе по Псалтирю читать выучился. Не нужно ему хозяйство это, в подъячие пойдет, как подрастёт маленько. Хоть в площадные, а все лучше, чем здоровье гробить.

О как. Неожиданно.

— А подъячий что делает?

В этот раз Василич не стал придираться к моему очевидно глупому вопросу.

— Грамоты за деньгу составляет.

— А чего ж ты его тогда посреди ночи поднимаешь, да хлебному делу учишь?

— А чтобы знал, чего труд стоит, да не пропал, если я душу раньше отдам. В подъячие годов с двенадцати можно. Покамест в воскресную школу ходит, писать учится.

Я тоже поставил свою кружку на ступени крыльца.

— Сдается мне, Василич, что мы с тобой можем друг другу неплохо помочь.

— Это как же?

— Ты мне поможешь освоиться... Ну, вспомнить, что нужно, чтобы совсем дураком не выглядеть. А я тебе помогу заработать. Опять же, Стёпку в грамоте натаскаю.

— А ты что же, грамотный, стало быть?

Я развеселился. Знал бы ты, Василич, каков я грамотный... Дай бог на всю Москву такого найти.

— Ага. У нас, знаешь, каждый ребёнок лет в семь уже читать и писать умеет, а после ещё долго учится.

Старик уточнил:

— "У нас" — это где же?

Я спохватился.

— А, ну... Во Пскове, само собой.

Старик кивнул.

— Само собой. Во Пскове-то... А заработать — это ты о чём?

Я задумался. Умею-то я много, а вот как это воплотить...

— Ну вот гляди. Руки-то не болят?

Василич согласился:

— Не болят. Вот с утра голову ломаю, не колдовством ли себя осквернить позволил?

Я преувеличенно возмущённо сказал:

— Да брось, какое колдовство? То просто... Погода хорошая, вот тебя и отпустило!

— Погода... Вот и ладно, что погода, а то за колдовство, знаешь, можно и...

— На костёр, ага. Слыхал уже. Не, Василич, богом тебе клянусь, колдовства и прочей дряни тут нет. А костями, сильно подозреваю, у вас тут многие хворают. Ты бы сам за такое исцеление деньгу заплатил бы?

Старик задумался.

— Деньгу... Коли за деньгу, на то грамота особая нужна. Есть у тебя грамота? По уму делать надо, а то и до плахи недолго. Слухи быстро расходятся. Значит, коли надо, и повторить можешь?

— Вот что я в тебе уважаю, Василич, так это деловой подход. Могу повторить. Ты давай вот мозгами пораскинь, что да как ловчее устроить, а с меня... погода хорошая. Смекаешь?

Конечно, я рисковал, вываливая вот так всё практически прямым текстом, но Иван Васильевич казался как раз таким человеком, который в силу обстоятельств может правильно все понять и оценить.

Василич задумчиво пожевал губами.

— Смекаю... Опасное дело. Можно и заработать, а можно и последнего лишиться. Крепко обдумать надо. Ты покудова молчи, не высовывайся, понял? Никому ни полслова чтобы. А то я, получается, тоже повязан буду, коли что не так сложится. А мне того не надобно.

Я согласно кивнул.

— Само собой, Василич, я же не враг себе.

Пока все шло неплохо, старик вроде бы уловил не озвученную вслух идею, и даже задумался, а не побежал сломя голову звать стрельцов вязать поганого колдуна. Впрочем, стрелецкий десятник после пожара тоже пел сладко, а в итоге вон что вышло. Ну да теперь я воробей стреляный, буду настороже.

— И в церковь сходишь. Покаешься да причастишься, а допрежь ничего и слышать не хочу. Не приведи Господь мне на старости лет грех на душу брать.

— Да не вопрос, Василич. Мне скрывать нечего.

Я протянул старику руку. Тот помедлил, пристально глядя на меня, а потом протянул свою пожал в ответ. Хоть и больные у него были руки, а все равно сильные.