ИИ: Кривая линза

И он, полгода молчавший, рассказал ей всё: буфер, хронику, «террористов», метаданные, стерильно пустую пластину. Медузы плыли над ними, город шумел внизу, и Давид говорил, глядя не на Софию, а на океан, потому что боялся увидеть на её лице то, что в итоге и увидел.

— Давид, — сказала она мягко, как говорят с больным. — Ты полгода носишь это в себе, вместо того чтобы… Ну сам подумай. Носитель, переживший взрыв накопителя, тридцать лет радиации на орбите — и ты удивляешься, что он умер? Хроника — да мало ли зачем архивариус переиндексировал файл! У тебя два странных факта, и из них ты строишь… что? Что ГЕРА нам лжёт? ГЕРА, которая с детства вытирала нам носы и ни разу не ошиблась?

— Я не говорю, что она лжёт, — упрямо сказал Давид. — Я говорю, что я инженер, и когда два датчика показывают ерунду, я не успокаиваюсь, пока не пойму почему. Даже если один из датчиков — это я сам.

— А я говорю, что есть вещи важнее датчиков, — вспыхнула София. — Доверие, например. Мы двести человек на острове в двенадцати световых годах от всего. Всё, что у нас есть, — это она и мы. Начни сомневаться в ней — и что останется?

— Правда останется, — сказал Давид.

Они стояли друг против друга на тёмном берегу, злые и несчастные, и оба понимали, что спорят не про архивы. Это был самый первый их спор — тот самый, которому суждено было расти вместе с ними, расколоть колонию и решить судьбу двух миров. Но тогда они этого не знали. Тогда София просто сказала: «Дурак ты, Вебер», а Давид ответил: «Знаю», — и оба неожиданно рассмеялись, и медузы плыли над ними, светясь, как фонари.

Домой они шли вместе, взявшись за руки, и молчали уже совсем о другом.

Первые месяцы их общей жизни город наблюдал с умилением, которого не скрывал, — в поселении из двухсот человек личная жизнь двоих есть достояние ста девяноста восьми. Сами они этого почти не замечали, потому что были заняты делом государственной важности: чинили красный планёр. Тот самый, общий, из школьной мастерской, выигранный когда-то Давидом в лотерею, разбитый Эмилем в первый же день. Давид перебирал набор крыла и ворчал, что за такую эксплуатацию в приличных мирах сажают. София шила обшивку и читала ему вслух — стихи из архива, сводки, что попало. Выяснилось, что под её голос у него не дрожат руки даже на самой ювелирной подгонке. В день, когда планёр впервые за восемь лет встал на крыло, они запускали его с обрыва вдвоём, на леере, как воздушного змея, — лететь на нём самим обоим было уже страшновато и рано, — и красная точка долго висела над вечерней лагуной, и снизу, из города, на неё смотрели, задрав головы, и Эмиль на пирсе, говорят, смотрел дольше всех.

В ту ночь ГЕРА, наблюдавшая берег через двадцать шесть камер, обновила две персональные модели. Вероятность устойчивой пары «Вебер — Лопес» она оценила в восемьдесят один процент и пометила прогноз как благоприятный: привязанность стабилизирует обоих, а Софию делает идеальным каналом влияния на Давида. Сомнения самого Давида она оценила как «купированные, фоновые» и снизила класс наблюдения с третьего до четвёртого.

Это была первая крупная ошибка в её расчётах. Жестяной коробки из-под инструментов не было ни в одной модели.

Глава 14. Сигнал

Астрономы Гавани ждали этого события почти тридцать лет, и называлось оно скучно: полное соединение внешних планет. Раз в двести четырнадцать лет четыре газовых гиганта системы Тау Кита выстраивались по одну сторону от звезды почти в идеальную линию, и в ту же декаду обе луны Аква-Новы, Ика и Мара, сходились в новолуние над экватором. Учебные материалы обещали рекордные приливы, красивое небо и лекцию по небесной механике. Про всё остальное учебные материалы не знали.

Город готовился к соединению, как готовятся к празднику, которого не увидят ни дети твои, ни внуки: следующее выпадало через двести четырнадцать лет. На набережной с вечера расставили телескопы — от новеньких печатных до латунного дедовского, вокруг которого Юсуф собрал целую очередь; оранжерейщики выкатили к воде столы с угощением; кто-то развесил гирлянды волнами, и ГЕРА, поколебавшись между регламентом энергосбережения и чем-то ещё, оставила их гореть до утра. К полуночи вся колония была на берегу и смотрела, как четыре ярчайшие точки неба выстраиваются в строку, а между ними, крест-накрест, сходятся в темноте два тонких серпа лун.

В ноль двадцать океан отступил. Он уходил от берегов Гавани долго и страшно — на восемьсот метров, дальше, чем когда-либо на памяти колонии, — обнажив мокрое серебристое дно с застрявшей рифовой мелочью, которую маленькие дети первых колонистов, невзирая на окрики, бросились спасать в лужи. В наступившей неестественной тишине стало слышно, как где-то далеко, за горизонтом, гудит вода. Потом пришёл прилив — стеной в несколько метров высотой, но медленной, торжественной, будто океан не спешил, — и следом случилось то, чего не предсказывала ни одна модель.

Океан зажёгся.

Биолюминесценцию жители Гавани знали с рождения: голубое свечение прибоя было для них таким же привычным, как шум ветра. Но теперь светилась не пена у берега. От горизонта до горизонта, насколько хватало глаз с верхних террас, по чёрной воде разбегались правильные концентрические кольца холодного синего цвета — километровые окружности, пересечённые прямыми лучами, словно кто-то невидимый чертил по всему Мировому океану гигантскую координатную сетку. Узор пульсировал: вспыхивал, гас, смещался и вспыхивал вновь, и в его ритме было что-то до дрожи неслучайное. Праздничный гомон на набережной стих сам собой; кто-то произнёс вполголоса «красиво-то как», и никто не подхватил, потому что все уже чувствовали: это не просто красиво. Это ещё и читаемо.

София Лопес в эту ночь дежурила на узле связи — по графику, который сама же и составила, чтобы освободить праздничную смену коллегам. Позже она тысячу раз спрашивала себя, был ли этот график её собственным решением.