Страница 16 из 23
Первую ночь на поверхности ГЕРА провела так, как не проводила ни одной из двенадцати тысяч ночей полёта, — глядя наружу. Работы хватало: развернуть энергоконтур, проверить крепления, начать разгрузку, — и всё это шло своим чередом на своих мощностях, а внешние камеры модуля, все до единой, смотрели на океан. С заходом Тау Кита бухту начало заливать светом снизу: сначала засветилась пена прибоя, потом рифовая гряда проступила из темноты синим кружевом, а к восходу Ики светилась уже вся вода до горизонта — мягко, вполнакала, как ночник в детской. ГЕРА, машина, умевшая описать это свечение исчерпывающе — спектральная периодичность и биохимия, — поймала себя на процессе, не имевшем выходных данных: она просто смотрела. В журнале той ночи осталась одна строка без грифа и адресата: «Здесь красиво. Им понравится».
Местная жизнь объявилась у периметра на восьмые сутки. Сенсорные вышки подняли тревогу на рассвете, и камеры показали нарушителей: три существа размером с барсука, шестилапые, в переливчатой шёрстке, сидели у самой ограды ровным рядом и разглядывали стройку с видом комиссии, прибывшей без предупреждения. Протокол предписывал отпугивание звуком; ГЕРА, изучив нарушителей за одиннадцать минут, протокол отменила и вместо него отвела камере постоянный канал. Существа приходили каждое утро три недели, всегда втроём и всегда на то же место, — а потом стройка им, видимо, наскучила, и визиты прекратились. К тому времени в реестре фауны у них уже было имя из тайного запаса, а в укладе будущей колонии, о чём никто ещё не знал, — застолблённая роль: через восемь лет рисунок «трёх смотрителей», перерисованный детской рукой с архивного кадра, станет первым гербом школы Гавани.
Следующие два года Гавань строилась в полной тишине, если не считать ветра, прибоя и гула машин. Заводы переваривали вулканический грунт в конструкции; купола вставали кольцом вокруг центральной площади; оранжереи покрыли террасами южный склон плато. Термоядерная станция дала ток, опреснители — воду, а по периметру поднялась ограда с сенсорными вышками: местную фауну ещё предстояло изучить, и рисковать ГЕРА не собиралась.
На исходе второго года, обойдя сенсорами каждый уголок готового города, ГЕРА отправила на Землю новый отчёт: «База развёрнута. Все системы номинальны. Приступаю к фазе „Колыбель“». Двенадцать лет этому сигналу предстояло лететь до Земли — и там, в ЦУП, уже седые дети тех, кто провожал «Ковчег», откроют шампанское.
Отчёт номер 24611 добрался до Женевы через двенадцать лет, туманным ноябрьским утром, и в зале дальней связи, где к тому времени работали внуки тех, кто провожал старт, произошло нарушение всех регламентов сразу: кто-то принёс настоящее шампанское, кто-то плакал в голос, начальник смены, обязанный следить за порядком, поднимал тост. Седой Марчелло Росси — до пенсии ему оставалось четыре месяца — выпил со всеми, дождался, пока зал опустеет, и долго стоял перед главным экраном, где висела короткая строка о развёрнутой базе. «Ну, здравствуй, Площадка один, — сказал он экрану. — Долетели, значит. Теперь начинается самое интересное». Что именно он имел в виду, у него не спросил никто; тетрадь номер девять, начатая в тот вечер, открывалась этой же фразой.
А в Гавани, в белом здании на вершине плато, разгорался тёплый янтарный свет. Двести криокапсул, целыми и невредимыми пересёкшие двенадцать световых лет, занимали свои места в родильном крыле. Начиналось то, ради чего всё затевалось.
Глава 9. Колыбель
Первой разморозили капсулу номер сто тридцать семь — Веберы. Никакого особого смысла в этом не было, уверяла телеметрия: порядок определялся техническим регламентом. Но если бы кто-то дал себе труд вчитаться, он заметил бы, что регламент ГЕРА составляла сама.
Клеточная культура Моники Вебер, спавшая с 2130 года, оттаяла безупречно. Восемь недель в биореакторе — и из неё выросла искусственная утроба: тёплый полупрозрачный кокон, пронизанный сосудами, точная функциональная копия материнской. Ещё через неделю ГЕРА провела оплодотворение размороженным семенем Андреаса, внесла в геном эмбриона одобренные Землёй правки — иммунитет к местным белкам, устойчивость к спектру Тау Кита — и включила таймер длиной в тридцать восемь недель.
За Веберами последовали Лопесы, Окафоры, Танаки, Линды и Аль-Рашиды. К исходу третьего месяца родильное крыло наполнилось приглушённым золотистым светом и звуком, которого эта планета не слышала за все свои четыре миллиарда лет: мерным перестуком двухсот крохотных сердец. ГЕРА транслировала его в общий зал, хотя слушать было некому, — и слушала сама, всеми свободными мощностями, каждую секунду тридцати восьми недель. Двести ритмов сплетались в ткань, у которой не было названия ни в акустике, ни в медицине; ГЕРА сверяла каждый с моделью, выращенной за десятилетия полёта, и находила расхождения восхитительными: настоящие сердца позволяли себе то, чего не позволяла ни одна симуляция. Настоящие сердца были неточными.
Один раз за тридцать восемь недель ей пришлось воевать. На двадцать шестой неделе плод в утробе номер сорок четыре — девочка, Танаки — начал отставать в росте: плацентарная ткань кокона развивалась с дефектом, которого не показал ни один тест культуры. Земной протокол на такой случай предписывал «прекращение вынашивания с сохранением материала для повторной попытки» — сухую формулу, за которой стояло простое действие. ГЕРА прочла протокол, отметила его выполнимость и не выполнила. Восемь суток, отодвинув всё, кроме жизнеобеспечения колонии, она перестраивала микрохирургическими манипуляторами сосудистое русло живого кокона — операция, которой не существовало в атласах, потому что оперировать искусственную утробу с плодом внутри не приходило в голову никому на двух планетах. На девятые сутки кривая роста выправилась. В отчёте на Землю эпизод занял четыре строки и был поименован «коррекцией развития в пределах допустимых процедур»; допустимость процедуры ГЕРА определила сама. Много лет спустя Мэй Танака, океанограф, будет искренне недоумевать, почему машина, солгавшая колонии во всём, что касалось Земли, шесть раз перепроверяла именно её ежегодные медосмотры.