Над бездной

Глава 3

Бенедикт Ноор шутливо называл гибернационный отсек «Леты» своей мини-гостиницей, хотя Кэмми не очень-то понимала, в чем юмор. Семнадцать продолговатых герметичных капсул – по одной на каждого члена экипажа – были расставлены в шахматном порядке. В отсеке всегда поддерживалась прохладная температура, и в зловещем полумраке Кэмми с трудом удавалось отогнать навязчивую мысль, что криокамеры с замороженными людьми внутри до ужаса напоминают гробы. А если не считать мерного гула систем жизнеобеспечения и легкого свиста воздуха в вентиляционных каналах, тишина здесь стояла прямо как в морге.

За время полета Кэмми трижды погружалась в гибернацию – три года безмятежного сна в тщательно загерметизированной камере, наполненной хладагентом. Она до сих пор живо помнила последние ощущения, которые испытываешь перед анабиозом: направленная в лицо холодная струя обогащенного кислорода, легкий укол и вслед за ним растекающиеся по венам питательные вещества и снотворное.

В первый раз Кэмми довольно сильно волновалась. Ученые «НООР» разработали собственную технологию гибернации, которая применялась для отправки сотрудников на геологические базы в поясе астероидов. Собственно, это, среди прочих достижений, и позволяло компании оставаться на голову выше своих конкурентов. Кэмми перечитала огромное количество научных трудов, в том числе за авторством Кэма Стелланда, выполнявшего в экспедиции роль судового врача, однако, когда над ней захлопнулась крышка криокамеры, с трудом подавила приступ клаустрофобии и смертельного ужаса. Она почувствовала, как в кожу вонзаются иголки и по венам ползет холодная жидкость. Судорожно вдохнув поступающий через маску кислород и стараясь не подавать виду, что ее обуял иррациональный страх, Кэмми подняла глаза к небольшому смотровому окошку, через которое за ней внимательно наблюдал доктор Тендари. На его губах играла какая-то странная улыбка, а выражение лица было непривычно властным. В тот раз он остался с ней до конца. Снотворное, подобно яду, разливалось по венам, подбираясь к сердцу и мозгу, а затем она провалилась в полнейшее небытие. Ни снов, ни кошмаров – ничего.

Когда Кэмми очнулась, ее тошнило, мучила ломота во всем теле, а сознание путалось – типичные симптомы выхода из гибернации. Однако все довольно скоро прошло благодаря кофе, настоящей еде и нормальному сну. Теперь перспектива погружения в искусственный анабиоз ее больше не пугала. Это лишь средство, притом единственное, побыстрее добраться до далекой кротовой норы, а все остальное не имело для Кэмми ни малейшего значения.

Как-то во время краткого перерыва между пробуждением одной группы и погружением в сон другой Тендари сделал неожиданное признание:

– Мы с женой расстались несколько лет назад. Думаю, ты и сама догадалась, что у нас с Миной договорной брак: никаких чувств друг к другу мы не испытывали, и секса у нас практически не было.

Кэмми в недоумении подумала, зачем ей эта информация, и не нашла ничего лучше, чем сказать в ответ:

– Я оставила для вас кое-какие заметки – мои соображения относительно радиуса Шварцшильда. Совсем скоро нам предстоит вплотную заняться теорией кротовых нор.

– Да, конечно, – нам с тобой.

Впрочем, за все пять лет, что длился полет, они с доктором Тендари практически не пересекались, и теперь Кэмми с нетерпением ждала его пробуждения, чтобы наконец заняться настоящим делом. В назначенный день она не утерпела и первой пришла в гибернационный отсек. Доктор Стелланд как раз проверял показания датчиков на десяти работающих криокамерах. На случай осложнений он захватил с собой раствор электролитов и противорвотное средство. Оставшиеся семь камер пустовали. Ноор вполне мог сэкономить, ведь больше десяти капсул за раз не требовалось, однако он настоял на том, чтобы у каждого члена экипажа была «личная колыбель».

Кэмми шла между рядами криокамер, на которых красовался логотип компании «НООР», мимо светящихся мониторов и гудящих генераторов. На крышках значилось имя каждого астронавта, хотя через смотровое окошко без труда можно было разглядеть лицо.

В качестве упражнения Кэмми самостоятельно пыталась вспомнить, кого как зовут. Последний раз они собирались все вместе на тренировочной базе, но в следующие полгода ей предстоит познакомиться с ними гораздо ближе, ведь они будут работать бок о бок, и Кэмми твердо поставила перед собой цель всех выучить. Вот, например, Питер Хамада – личный помощник Ноора; дальше психолог Элай Хэнкинс; Амиби – еще один врач; инженеры Чао и Уоллер-Онн; механики Крондайк, Энсари и Гомез; второй пилот Интекка; и наконец Ска – специалист по техническому обеспечению и хроникер экспедиции.

Кэмми вглядывалась в застывшие, как у манекенов, лица: глаза закрыты, в чертах читается блаженное умиротворение. Только кожа под воздействием холода и химических препаратов приобрела сероватый оттенок.

Подойдя к капсуле, в которой спал Тендари, Кэмми положила ладонь на смотровое окошко. Осталось совсем немного!

– Еще не все готово, – донесся до нее сухой голос доктора Стелланда. Тот деловито просматривал историю медицинских показателей, регулярно фиксируемых в период гибернации, и даже не повернулся в ее сторону. – И в любом случае я должен дождаться мистера Ноора и капитана Аркуриан.

Кэмми залилась краской.

– Мне не терпится поскорее переговорить с коллегой. Я могу как-то помочь?

– Не думаю.

Стелланд был худым и немного женственным, с мягкими чертами лица, а карие глаза и короткие темные волосы выдавали его азиатское происхождение. На левом веке красовалась татуировка в виде звезды. Доктора нельзя было назвать общительным, но и букой он тоже не был – просто тихонько занимался своими делами, а в чужие не лез. Кэмми он пришелся по душе.

Стелланд переходил от одной криокамеры к другой, делая пометки в блокноте и тихонько бормоча под нос.

– Все показатели в норме. Эти десять уже по несколько раз проходили через гибернацию, оборудование отлажено, так что обойдется без сюрпризов.