Страница 6 из 75
Я присела рядом, чувствуя себя одновременно нелепо и до ужаса серьёзно. Если этот мир собирался проверять меня на прочность через мебель с зубами, пусть хотя бы начнёт с правил.
На связке нашёлся маленький ключ с зелёным камешком. Замки сундука повернули к нему морды. Я вставила ключ. Зубы сомкнулись рядом с пальцами, но не коснулись кожи. Крышка поднялась.
Внутри лежали сложенные платья, дорожные перчатки, расчёска, несколько книг в тёмных переплётах, кошель с монетами и плоская шкатулка. Я взяла шкатулку первой. Тимон деликатностью не отличался, но всё же отвернулся к полкам, делая вид, что проверяет багажные бирки.
В шкатулке оказались письма.
Много писем.
Все перевязаны серой лентой. На верхнем конверте — почерк острый, уверенный:
«Н. Локс. Лично. Если меня задержат, не передавать через надзор».
Подписи не было.
Я не стала открывать письмо при Тимоне. Вернула его в шкатулку, взяла кошель и одну тёплую шаль. Деньги пригодятся. Шаль тоже. Особенно если Последняя станция встретит меня так же приветливо, как этот перрон.
— Мне нужно переодеться? — спросила я, глядя на промокрый подол.
— До рейса не успеете. Разве что шаль накиньте. На севере хуже будет.
— Хуже, чем здесь?
Тимон посмотрел на меня так, словно я спросила, мокрая ли вода.
— Здесь центральный узел, госпожа Локс. Тут ещё тепло.
Я накинула шаль и почувствовала, как мягкая шерсть ложится на плечи. Стало неуютно уютнее. Чужая вещь, чужое тело, чужая вина — но тепло оказалось простым и понятным.
Когда мы вышли из багажной, на перроне уже готовили северный рейс. Поезд стоял у второй платформы: тёмные вагоны с узкими окнами, крыши под снегом, на дверях — знаки крылатого колеса и северной звезды. Из трубы поднимался не дым, а бледное сияние, которое растворялось в небе. Люди обходили состав стороной, хотя он не был повреждён. Рядом с первым вагоном стоял стражник с фонарём и проверял пропуска.
Крамм ждал меня у дверей.
Рядом с ним — писарь Левин и двое служащих. Один держал папку, другой — небольшой ящик с печатями.
— Госпожа Локс, — сказал Крамм. — Ваше усердие в багажной похвально, но время вышло.
— Мои документы?
Папку мне передали не сразу. Крамм положил ладонь сверху.
— В ней распоряжение, список известных долгов Последней станции, неполная карта северного пути, а также копия последнего отчёта ревизора Грая.
— Неполная карта?
— Полная утеряна.
— Утеряна кем?
— Последней станцией, вероятно.
Я поймала себя на том, что уже не удивляюсь станции, которая может что-то утерять сама. Плохо. К этому нельзя привыкать слишком быстро, иначе перестану замечать опасное.
— А служащие?
— Если кто-то ещё служит там, они будут обязаны подчиняться вашему назначению.
— Если?
Крамм убрал ладонь с папки.
— Вы задаёте вопросы, на которые получите ответы на месте.
Я взяла бумаги.
— Или не получу.
— Это уже будет частью вашего испытания.
Он говорил почти ласково. И вдруг я поняла: он действительно рассчитывает, что Последняя станция сделает за него всю грязную работу. Не убьёт обязательно. Может, сломает. Уничтожит репутацию окончательно. Заставит ошибиться. Превратит месяц в длинное доказательство моей беспомощности.
А если прежняя Наяра знала, что Крамму нельзя верить, значит, ехать туда всё равно надо.
Потому что ответы были не здесь.
— Передайте комиссии, — сказала я, прижимая папку к груди, — что я приняла назначение.
— Комиссия услышала.
— И пусть запишут, что я намерена вернуться.
Левин поднял голову так резко, что перо едва не выпало из его пальцев.
Крамм улыбнулся.
— С Последней станции возвращаются многие, госпожа Локс. Вопрос только — в каком виде.
Я не стала отвечать. Бывают фразы, которые лучше не поднимать с земли. Испачкаешь руки, а толку никакого.
Стражник проверил мой пропуск и отступил. Дверь вагона открылась сама, мягко, без скрипа. Внутри горел тёплый свет. Узкий коридор пах деревом, сухими травами в старых подушках сидений и снегом, который пассажиры принесли на сапогах. Я поднялась по ступеням и на мгновение задержалась в дверях.
Перрон жил после катастрофы.
Кто-то всё ещё искал свои вещи. Агата Вьюн раздавала воду и командовала людьми так, что даже стражники двигались быстрее. Тимон Клеш у багажной поймал мой взгляд и, не улыбаясь, коснулся двумя пальцами края шапки. Марта Сквозняк — я ещё не знала её имени тогда, но запомнила строгую женщину в форме проводницы — стояла у повреждённого вагона и записывала номера уцелевших дверей. Женщина с девочкой больше не смотрела на меня. Девочка же смотрела. Очень внимательно.
Я хотела сказать ей что-то.
Что я найду третий вагон. Что я не знаю, виновата ли Наяра, но я не оставлю это так. Что дети не должны исчезать из вагонов, а взрослые — прятаться за бумагами.
Но обещания на перроне стоят дёшево, если за ними нет пути.
Я вошла в вагон.
Дверь закрылась.
Снаружи прозвучал четвёртый удар гонга, затем пятый. Поезд дрогнул, но ещё не тронулся. Я нашла своё купе по номеру на пропуске. Оно оказалось маленьким, с узкой скамьёй, столиком под окном и занавеской цвета старого вина. На столике стояла лампа, в стекле которой светился крошечный огонёк. Окно было затянуто морозными узорами. Сквозь них перрон расплывался в пятна света и теней.
Я опустилась на скамью.
И только тогда позволила рукам задрожать.
Не сильно. Не так, чтобы не справиться. Просто тело наконец получило несколько секунд, когда никто не тянул, не обвинял, не ждал ответа. Я сидела в чужом вагоне, в чужой одежде, с чужим именем и папкой документов на коленях, а где-то очень далеко — или уже недостижимо — осталась моя прежняя жизнь.
Я представила свою квартиру. Кружку с отколотой ручкой. Окно. Хлеб, за которым так и не вышла.
Стало так больно, что пришлось прикусить губу.
Нет, Таисия. Сейчас нельзя.
Плач — потом. Если будет время. Если будет место. Если найдётся подушка, которую не стыдно намочить слезами в мире, где даже сундуки кусаются.
Я развязала папку.
Внутри действительно были документы: распоряжение, карта, листы с цифрами, отчёт с подписью «О. Грай». Почерк у Остена Грая был ровный, с сильным нажимом. Такой почерк бывает у людей, которые привыкли, что линия должна идти туда, куда они её ведут.
Последняя станция в его отчёте описывалась коротко, но каждое слово звучало приговором.