Страница 47 из 75
Марта подняла журнал, готовая записывать.
Остен стоял рядом, но не тянулся к дневнику. Он ждал, что я сделаю сама.
— Читать здесь? — спросила я.
— Здесь, — сказала Злата из коридора. — Комната пустила. Значит, здесь.
Я раскрыла дневник.
Первые страницы были не о тайных рейсах.
И это почему-то ударило сильнее.
Наяра писала о станции.
Не сухо, не официально. Живо, устало, колко. Она писала, что Последняя станция «не проклята, а обижена до скрипа в балках». Что Агата Вьюн ругается с печью так, будто та её дальняя родственница. Что Тимон Клеш притворяется ленивым, но за багажную перегрызёт любого южного скупщика. Что Марта Сквозняк молчит только потому, что слышит больше других. Что Борей Корень, возможно, последний человек на северном пути, который ещё верит в порядок не из страха перед печатью, а из уважения к людям.
Я читала и чувствовала, как внутри меня что-то медленно перестраивается.
Эта женщина не была пустой злодейкой из чужих обвинений. Не была только резкой управляющей. Не была удобной виновной, которую можно отправить на край света. Она видела людей. Не всегда умела говорить с ними. Возможно, требовала, давила, не просила доверия, а ждала подчинения. Но она видела.
И писала о них так, что за каждой строчкой стояла не должность, а боль.
— Дальше, — сказал Остен.
Голос у него был спокойным, но я слышала напряжение.
Я перелистнула.
Записи становились тревожнее.
«Борей показал расхождения по багажной линии. Часть вещей проходит через Последнюю без владельцев. В книгах центрального узла эти рейсы отсутствуют. Крамм утверждает, что станция создаёт ложные маршруты, но ложные маршруты не оставляют настоящих долгов».
Следующая запись:
«Пассажирские метки без имён. Это уже не воровство. Кто-то проводит людей так, чтобы они исчезали из учёта до прибытия. Борей считает, что старый тоннель под первой платформой снова открыт. Я не могу запросить проверку официально: Крамм получит копию раньше ревизора».
Остен напрягся.
Я продолжила:
«Нужно связаться с Граем напрямую. Не через столичный надзор. Эрик Грай был прав: путь не мёртв. Его используют».
Воздух в комнате стал тяжёлым.
Остен шагнул ближе.
— Дайте.
Я передала ему дневник, но не выпустила сразу.
Наши пальцы на миг встретились на краю переплёта. Короткое касание — случайное, почти незаметное. И всё равно оно отозвалось внутри странным теплом, совсем неуместным среди пыли, тайн и пропавших рейсов.
Остен не задержал руку. Взял дневник и прочитал запись сам.
Его лицо не изменилось.
Зато я увидела, как побелели костяшки пальцев на переплёте.
— Эрик писал мне о том же, — сказал он.
— Вы говорили.
— Я не поверил до конца.
— Вы не могли знать, что ему не дали дойти до доказательств.
— Мог слушать внимательнее.
Никто не ответил.
Даже Агата.
Иногда человека не надо утешать. Утешение может прозвучать как попытка снять с него то, что он сам ещё не готов отпустить. Остен сейчас не нуждался в словах «вы не виноваты». Он бы им не поверил. Может быть, позже. Но не в комнате, где дневник Наяры подтверждал правоту его пропавшего брата.
Он перелистнул ещё страницу.
Запись была сделана более резким почерком. Чернила местами прорвали бумагу, будто Наяра писала быстро и злилась.
«Крамм прибыл с готовым актом о закрытии станции ещё до осмотра. Требует подписать, что Борей Корень самовольно покинул службу. Ложь. Комната смотрителя не открылась ни ему, ни Пахому. Открылась мне на три минуты. Внутри была путевая книга и отметка 3-17. Борей успел вывести часть следов на бумагу, но главное спрятал. Станция не отдаёт всё сразу. Как живая женщина после предательства».
Агата тихо сказала:
— Это на неё похоже.
— На станцию? — спросила я.
— На Наяру. Язвит, когда страшно.
Как странно — услышать это и узнать в чужой женщине себя.
Остен читал дальше.
«Нашла список деревенских переходов. Каменный Брод, Снеговая Лука, Три Сосны. Просьбы о помощи гасились в центральном узле. Не случайно. Кто-то отрезает северные деревни и заставляет их уходить старыми ветками, где их можно снять с учёта. Нужно предупредить Грая. Остену я не доверяю как чиновнику, но Эрик доверял брату. Этого достаточно».
Он остановился.
В комнате было слышно только движение часов над дверью.
Остен медленно провёл большим пальцем по краю страницы. В этом жесте не было нежности к Наяре. Скорее уважение к человеку, которого он поздно начал понимать.
— Она собиралась передать мне доказательства, — сказал он.
— Да.
— А я в отчёте рекомендовал закрытие станции.
— Потому что видел угрозу.
— Потому что видел только угрозу.
Разница между этими фразами была тонкой, но он сам её услышал.
Я забрала дневник и стала читать дальше.
Записи шли всё ближе к тому дню, когда случилось крушение на центральном узле.
«Милена Рут подтвердила: через старую ветку вышли шестнадцать человек. Среди них двое с пассажирскими метками без имён. Один назвался только Э. Не уверен, что это Эрик Грай, но печать на его дорожной коробке похожа на родовую. Он был слаб, говорил об опоздании и сломанном колесе. Потом исчез до рассвета. Не ушёл сам. Станция забрала? Или те, кто шёл за ним?»
Остен резко поднял голову.
— «Э»?
— Так написано.
— Печать на коробке...
— Мы нашли коробку с печатью Эрика в ночном вагоне, — напомнила я.
Он словно не услышал. Или услышал слишком хорошо.
— Милена сказала, что не знает, был ли среди тех людей молодой мужчина с печатью Грай.
— Возможно, она правда не знала. Или не поняла тогда.
— Или боялась сказать при всех.
— Поэтому сказала: не здесь.
Марта быстро записывала всё в отдельный протокол. Её лицо стало ещё строже, но глаза блестели. Для неё это тоже было не просто расследование. Она три года ходила мимо запертой комнаты, работала в станции, которую все считали проклятой, и теперь узнавала, что часть проклятия имела имена, печати и выгодополучателей.
Следующая запись была короче.
«Пытаюсь восстановить маршрут Северного рейса. Официально рейс пришёл в следующий узел пустым. Ложь. Он не пришёл. В отчётах Крамма стоит отметка “принято без пассажиров”. Такого не бывает. Если рейс без пассажиров, где багаж? Если багаж принят, где владельцы? Если владельцы не числятся, кто расписался за них?»