Страница 24 из 75
— Я не оправдываю, — сказала я. — Я пытаюсь понять правила, чтобы навести порядок. Вот журнал находок, вот жалобы, вот список ключей, вот записи кассы. Коробка с вашей печатью внутри.
Он прошёл к столу.
Тимон отступил, но остался рядом. Агата подошла к буфетной стойке, откуда всё видела. Марта положила путевой журнал рядом с моими листами.
Остен снял перчатки.
Руки у него были сильные, с длинными пальцами, без украшений, если не считать кольца с тем же знаком звезды и колеса. Никакой лишней роскоши. Только власть, которой не надо блестеть, чтобы её заметили.
Я открыла журнал на записи о коробке.
— Найдена под ступенью ночного багажного вагона, — сказала я. — Свидетели перечислены. В кассовой книге запись принята.
— Где коробка?
Я открыла кассовую дверь.
Она щёлкнула без сопротивления, и это почему-то придало мне больше уверенности. Ночью я назвала себя назначенной хозяйкой, и станция согласилась. При Остене дверь тоже открылась. Значит, хотя бы перед кассой я не самозванка.
Коробка лежала на столе, там, где я оставила. Печать темнела в утреннем свете.
Остен подошёл и остановился так резко, что я почти физически почувствовала перемену.
До этого он был собранным. Теперь собранность стала жёстче.
— Это не моя печать, — сказал он.
У меня внутри всё провалилось.
— Марта сказала, что это герб рода Грай.
— Герб — да. Печать — нет.
— Тогда чья?
Он молчал так долго, что даже Агата перестала шуршать за стойкой.
— Моего брата, — наконец произнёс Остен. — Эрика.
Зал словно отступил от нас.
Я вспомнила всё сразу: слова Златы о том, что Эрик уехал третьим северным рейсом после исчезновения смотрителя; мнение Остена, что станция проглотила его брата; детский чемоданчик с биркой 3-05; багажную бирку 3-17 из комнаты смотрителя. И теперь — коробка с печатью Эрика Грая, найденная в ночном вагоне без пассажиров.
— Эрик был на том рейсе? — спросила я.
Остен открыл коробку не сразу. Сначала провёл пальцем по печати, и на его лице впервые за всё утро проявилась не проверяющая холодность, а боль, убранная слишком глубоко. Она проскользнула и исчезла, но я успела увидеть.
— Он исчез три года назад, — сказал он. — На северном пути. После остановки у Последней станции.
Три года.
Я ожидала месяцев, может, года. Но три года — это уже не пропажа, которую люди ждут у окна каждый вечер. Это пропажа, вокруг которой строят жизнь, решения и ненависть.
— Мне сказали, рейс ушёл по расписанию и не пришёл в следующий узел.
— Вам много скажут. Не всё будет правдой.
— Поэтому я и записываю.
Он наконец сломал печать.
Крышка коробки поднялась.
Внутри лежали три вещи: сложенный вчетверо лист, маленький металлический жетон с номером и узкая пластина с выгравированной линией пути.
Остен взял лист. Бумага была пожелтевшей по краям, но целой. Он развернул его, прочитал первую строку и застыл.
— Что там? — спросила я.
Он не ответил.
Марта тихо произнесла:
— Ваша светлость?
Так. Значит, князь. При мне это ещё никто не сказал вслух, но теперь титул повис в комнате, как ещё одна задвижка на двери, которую я пыталась открыть. Королевский ревизор уже был проблемой. Князь-пограничник — проблемой с войском, полномочиями и привычкой говорить «закрыть», после чего все начинают искать гвозди.
Остен сложил лист обратно.
— Это личное.
— Согласна. Но коробка найдена на моей станции, в ночном вагоне, среди вещей, связанных с расследованием. Я не прошу читать вслух то, что касается вашей семьи. Но если там есть сведения о рейсе, мне нужно знать.
Он медленно повернулся ко мне.
— Вам нужно?
— Да. Потому что через месяц меня признают виновной окончательно, если я не докажу обратное. Потому что третий вагон исчез вчера, а ваш брат исчез три года назад на связанном с этой станцией пути. Потому что кто-то использовал багажную линию для краж, а возможно, и для большего. И потому что Крамм слишком охотно отправил меня туда, где уже лежали следы старой пропажи.
При имени Крамма его лицо стало ещё жёстче.
— Не используйте моего брата для защиты от собственных обвинений.
Слова ударили больно. Не потому, что он был несправедлив — с его места я, наверное, подумала бы то же самое. Перед ним стояла Наяра Локс, женщина, которую обвиняют в крушении рейса и исчезновении вагона. Ночью на её станции нашлась вещь его пропавшего брата. Любое моё слово могло звучать как попытка ухватиться за чужую трагедию.
Я опустила руки на край стола, чтобы не выдать дрожь.
— Я не знала вашего брата. И не прошу вам верить. Но если на этой станции есть следы его исчезновения, я их не уничтожила. Я внесла их в журнал, положила в кассу и дождалась вас. Это не оправдание. Это действие.
Он принял удар молча.
Потом положил лист на стол, но ладонью прикрыл верхнюю часть.
— Здесь запись Эрика. Он пишет, что нашёл расхождения в багажной линии и путевых отметках. Часть грузов шла через Последнюю станцию без пассажиров, но с живыми маршрутными печатями.
— Что значит «живые печати»?
— Печати, которые подтверждают путь сами. Их нельзя просто нарисовать или подделать на бумаге. Они отвечают на узлы.
— Значит, кто-то проводил грузы так, будто они официальные?
— Да.
— А люди?
Остен поднял на меня глаза.
— В письме об этом нет.
Не «нет людей». Нет в письме. Я отметила это про себя.
— Жетон?
Он взял металлический кружок. На нём был номер: 3-17.
У меня холод прошёл по спине.
— Такой же номер был на бирке из комнаты смотрителя.
Марта быстро открыла журнал находок и показала запись.
Остен прочёл её. Потом перевёл внимание на детский чемоданчик 3-05, стоящий на отдельной лавке.
— Это тоже из ночного вагона?
— Да.
— Открывали?
— Нет. Он не сопротивлялся, но я решила, что вещи с номерами третьего вагона лучше проверять при свидетелях.
— Разумно.
От него это прозвучало сухо, но в зале кто-то едва слышно выдохнул. Кажется, не только я ждала, что ревизор разнесёт всё к северным ветрам.
Остен положил жетон рядом с биркой и пластиной пути.
— Семь дней, — сказал он.
— Что?
— У вас будет семь дней.
— По распоряжению Крамма — месяц.
— По моему отчёту станцию можно закрыть сегодня. Я имею на это право после ночного рейса и найденных нарушений.
— Но не закрываете.
— Пока нет.