Страница 15 из 75
— Три-семнадцать. Это не пассажирская бирка. Это багажная линия.
— Та, которую Наяра велела закрыть?
— Да, — сказал Тимон. — И если бирка вышла из комнаты смотрителя сейчас, значит, станция тоже помнит тот вагон.
Я посмотрела на закрытую дверь.
Внутри что-то скрипнуло. Не громко. Скорее, как половица под шагом. Но по спинам людей прошла волна.
— На сегодня хватит, — сказала Агата.
Никто с ней не спорил.
Мы вернулись в зал ожидания. Уже стемнело окончательно. За окнами снег ложился плотнее, фонари на платформе расплывались мутными пятнами. Агата добилась от печи огня и теперь в зале стало хотя бы можно дышать без ощущения, что лёгкие превращаются в лёд. Люди постепенно расходились: кто в посёлок, кто в служебные комнаты, кто на платформу проверять запоры.
Я осталась у стола возле кассы.
Передо мной лежали: список ключей, первые жалобы, лист долгов, бирка 3-17, обрывок записи Наяры, папка Крамма и билет с пунктом «Дом».
Очень хотелось лечь прямо на этот стол и проснуться в своей квартире.
Вместо этого я открыла журнал жалоб и перечитала первые записи.
Из стены дует.
Не платили за дрова.
Касса не принимает старые долги.
Вторая платформа дважды увела пассажиров к складу.
В буфете пропали мешки крупы.
В комнате смотрителя тикают остановленные часы.
Третья платформа видна после прибытия северного рейса.
Каждая строка была мелкой, бытовой и одновременно вела в темноту.
Агата поставила рядом тарелку с горячей кашей. Не спрашивая, не предлагая, просто поставила и ушла обратно к буфету.
— Спасибо, — сказала я ей вслед.
— Ешьте, пока станция не передумала вас терпеть, — буркнула она.
Я улыбнулась краем губ и взяла ложку.
Еда оказалась простой, густой, чуть солёной. После дня, который начался на промёрзших досках и продолжился обвинениями, она казалась роскошью. Я ела небольшими глотками, потому что тело устало, но тепло медленно возвращалось под кожу.
Марта села напротив, положила перед собой путевой журнал.
— Я останусь сегодня на дежурстве у расписания.
— Почему?
— После прибытия назначенной хозяйки оно может выдать новый рейс.
— Вы так говорите, словно это уже бывало.
— Бывало многое. Не всё стоит рассказывать в первый вечер.
— Чтобы я спала спокойнее?
Марта подняла глаза от журнала.
— Чтобы вы вообще спали.
Я едва не сказала, что спать после всего вряд ли смогу, но тут из коридора пришёл Тимон с двумя одеялами.
— Ваша комната готова, — объявил он. — Если готовностью считать отсутствие снега на подушке.
— Роскошно.
— Я тоже так сказал. Агата велела не издеваться над начальством до утра.
— А вы?
— Я сказал, что начальство ещё не доказало, что оно начальство.
— Справедливо.
Он поставил одеяла на край стола и заметил бирку 3-17. Весёлость ушла из его лица.
— Уберите её на ночь, госпожа Локс.
— Почему?
— Багажные бирки любят дорогу. Если оставить, может вернуться туда, откуда пришла.
— В комнату смотрителя?
— Или в вагон.
Я сразу убрала бирку в шкатулку. Замок сундука, стоявшего у стены, довольно щёлкнул, когда я спрятала шкатулку внутрь, словно одобрял осторожность.
К полуночи, если верить нормальному времени, зал почти опустел.
Но станция не спала.
Старые балки потрескивали. Печь в буфете ворчала, принимая поленья. Где-то под потолком капала вода в ведро. Наружные фонари шипели на ветру. Расписание над кассой время от времени меняло пустые строки, выводя бессмысленные, на первый взгляд, сообщения:
«Ожидание продлено».
«Путь не закрыт».
«Хозяйка внесена».
Последнее меня тревожило больше остальных.
Внесена куда?
В список служащих? В книгу долгов? В память станции? В ловушку?
Я сидела у стола с карандашом в руке и составляла план на утро: крыша, печи, список долгов по людям, разговор с Златой, попытка открыть комнату смотрителя, проверка багажной. На отдельном листе выписала имена тех, кто был на месте, когда Наяра приезжала три недели назад. Получилось мало: Марта, Злата, Пахом, возможно, Тимон, который тогда уезжал за грузом, и Агата, если верить её словам, весь день воевала с поставщиком муки.
Марта дежурила у доски расписания, стоя у стены с журналом в руках. Агата спала где-то за буфетом, хотя «спала» для неё, наверное, означало сидеть с закрытыми глазами и одним ухом следить за печью. Тимон ушёл проверять замки багажной.
Я наконец поднялась, собираясь идти в выделенную комнату, когда станция вздохнула.
Иначе назвать этот звук было невозможно.
Воздух в зале качнулся. Фонари вытянули пламя. Страницы журнала жалоб сами перелистнулись до чистого листа. Печь за буфетом погасла на миг и снова разгорелась.
Марта выпрямилась.
— К расписанию.
Я подошла к ней.
Буквы на главной доске дрожали. Потом старые строки посыпались вниз чёрной пылью, исчезли в воздухе, и на их месте начала проступать новая надпись.
Сначала время.
«Ночь. Первый час».
Потом путь.
«Платформа: первая».
Затем рейс.
«Прибытие: немедленно».
Я почувствовала, как холод снова поднимается от пола, хотя печь горела.
Марта побледнела.
— У нас нет ночных рейсов, — сказала она.
Я смотрела на доску, уже зная, что строка ещё не закончилась.
Последние слова проявлялись медленнее остальных, по одной букве, словно станция тщательно выбирала, как именно сообщить о беде.
«Рейс прибудет. Без пассажиров».
Где-то снаружи, за заснеженными окнами, в темноте протяжно и низко загудел поезд.