Страница 11 из 75
— Вы были управляющей центрального узла. А мы — служащие станции, которой давно грозили закрытием.
В её голосе не было оправдания. Только усталость.
Я записала отдельную строку: «Наяра была на станции 3 недели назад. Документы смотрителя. Багажная линия закрыта по её приказу».
Обрывок в корсаже стал ощутимее, словно бумага потяжелела.
«Если стрелка уйдёт под снег, ищи...»
Может, искать надо было именно те документы. Или место, где Наяра их спрятала.
— Что такое багажная линия? — спросила я.
Тимон оживился, потому что вопрос касался его владений.
— Не комната, а путь. У людей свои платформы, у багажа свои. На нормальных станциях вещи идут по багажному рельсу: сундук к владельцу, ящик на склад, чемодан к вагону. У нас линия начала возвращать вещи не тем людям, а потом однажды привезла корзину с мокрым песком и фамильным портретом какого-то барона, который умер лет сто назад.
— И Наяра велела её закрыть?
— Велела. Мы спорить не стали. После портрета спорить не хотелось.
Агата проворчала:
— Портрет ещё неделю требовал отдельный стол в буфете.
Я уставилась на неё.
— Портрет?
— Ну не песок же.
Тимон снова спрятал улыбку в усы.
Я записала ещё: «багажная линия повреждена/закрыта».
Поезд сошёл с воздушного моста на твёрдый путь. Колёса изменили звук — стал глуше, мягче. За окном пошёл густой лес, такой тёмный, что даже снег на ветках казался серым. Время в вагоне сдвигалось странно. То мне казалось, что с перрона прошёл час, то целая жизнь.
Мы продолжали работать.
Список плохого рос быстро. Печи, крыша, долги, спорящие доски, пустая кассовая книга, неясная багажная линия, исчезнувший смотритель, враждебный посёлок, неоплаченные поставки, разбитое окно в буфете, потерянная печать станции, закрытая комната под часами, где «пахнет грозой», хотя гроз на севере зимой не бывает.
Чем больше я записывала, тем сильнее понимала: Крамм отправил меня не управлять станцией. Он отправил меня тонуть в куче старых проблем, где каждая сама по себе могла погубить месяц, а все вместе — человека.
Но вместе с ужасом появлялось другое чувство.
Я впервые за день держала в руках не чужую вину, а список задач. У задач есть неприятное свойство: они пугают, пока висят туманом. Когда записываешь их по пунктам, они всё ещё огромные, но уже имеют края. А за края можно ухватиться.
— Первое, что сделаем по прибытии, — сказала я, перечитывая лист, — соберём ключи.
Тимон приподнял брови.
— У кого?
— У всех. Касса, багажная, комнаты, склады, печи, выходы, платформы, кабинет смотрителя. Кто чем пользовался, тот принесёт и объяснит. Если ключа нет — записываем, когда потерян и кто видел последним.
— Народ вас за это полюбит, — сухо сказала Агата.
— Мне не любовь нужна. Мне нужен список того, чем я вообще управляю.
Марта кивнула первой.
— Разумно.
Одно это слово от неё прозвучало сильнее похвалы.
— Второе, — продолжила я, — проверим комнаты. Не все сразу, хотя бы главный зал, кассу, буфет, багажную, кабинет смотрителя и то, что служащие считают опасным.
— Вы оптимистка, — сказал Тимон. — У нас опасным считают всё, кроме Агаты. Агату считают неизбежной.
— И правильно делают, — отрезала та.
— Третье: журнал жалоб.
Агата нахмурилась.
— Зачем вам жалобы? Люди и так орут при каждом удобном случае.
— Крик не документ. Мне нужно понять, что ломается чаще всего, кто кому должен, кого станция обидела, кто врёт, кто просто боится и кому можно поручить работу.
Тимон почесал затылок.
— Вы точно головой ударились?
— Уверена, что да.
— Потому что прежняя Локс на жалобы отвечала печатью «отклонено».
Это кольнуло неожиданно больно. Не меня — я ведь не Наяра. И всё же лицо, имя, её прошлое теперь были на мне. Каждое чужое «прежняя Локс» становилось частью стены, которую придётся разбирать по камню.
— Значит, начнём с чистого журнала, — сказала я. — И с плохого почерка, если перо будет сопротивляться.
Агата впервые коротко усмехнулась.
Марта открыла занавеску и выглянула в коридор.
— Старый семафор через пять минут.
Разговор сразу оборвался.
Я почувствовала перемену раньше, чем увидела. Вагон стал холоднее. Не настолько, чтобы замёрзнуть, но тепло из стен ушло, лампа потускнела, а в стыках деревянных панелей проступил иней. За окном лес редел, открывая белую равнину. Вдали стоял высокий столб — не просто семафор, а тонкая башня с тремя круглыми стеклянными глазами. Один горел зелёным, второй синим, третий не горел вовсе, но казался самым внимательным.
Поезд замедлил ход.
Марта вышла в коридор. Тимон поднялся за ней. Агата забрала пустую кружку и, прежде чем уйти, наклонилась ко мне:
— Когда увидите станцию, не верьте первому впечатлению.
— Почему?
— Первое впечатление всегда хуже правды.
Это была странная попытка утешить. Или предупредить.
Я осталась у окна.
Поезд прошёл мимо семафора. Негорящий глаз башни вдруг вспыхнул белым. На стекле моего окна на миг проступили буквы, нарисованные инеем изнутри.
«Назначенная хозяйка принята к пути».
Я не успела коснуться надписи. Она растаяла, оставив мокрую дорожку.
Папка на коленях раскрылась сама. Лист с отчётом Остена Грая дрогнул, перевернулся, и сверху лёг чистый лист. На нём проступила одна строка:
«До прибытия: двадцать одна минута».
— Спасибо за любезность, — сказала я в пространство. — Можно было ещё погоду написать и уровень враждебности местных.
Лист подумал — я почти уверена, что подумал, — и вывел вторую строку:
«Погода: снег. Враждебность: высокая».
Я закрыла глаза, потом открыла.
Строки остались.
— Ну хоть честная, — прошептала я.
Через двадцать одну минуту поезд начал тормозить.
Сначала за окном показались фонари. Их было мало, и они горели неровно: один ярко, другой едва тлел, третий мигал, словно никак не мог решить, участвует он в освещении или уже уволился. Затем из снежной мглы выступило здание станции.
Я не сразу поняла, насколько оно большое.