Страница 116 из 168
Глава 80
Рома
С Новым годом, Рома.
— Ром? — сдавленно зовет меня Катя, когда куранты затихают и повсюду раздаются восторженные выкрики, поздравления, звуки поцелуев.
Я смотрю на нее и думаю: в какой момент все пошло не так? Когда спускал на тормозах оскорбления и выпады в сторону моей семьи? Раньше? Правду говорят, что не надо строить отношения, если сразу ничего не получается. А ведь еще хотел попросить ее переехать ко мне, предложение сделать, познакомить с родителями…
Коробочка с кольцом продавливает карман. Хорошо, что я отказался от идеи подать его вместе с десертом. Вот бы фейл случился. На глазах у всего ресторана получить отказ от любимой девушки. Шикарно!
— Рома, ты в порядке?
— С разъездом возникнут некоторые сложности, — говорю на автомате, глядя куда-то Кате за плечо. — Но ничего. Вы оставайтесь. Все оплачено. Скажу девочкам, что меня вызвали на работу.
Она обнимает себя руками и трясет головой, словно ничего не понимает. Кожа светлеет, как у мраморной статуи в одном из музеев. Мне хочется одновременно успокоить Катю, ляпнуть какую-нибудь шутку или дурацкий бородатый анекдот, чтобы немного разгрузить атмосферу. Но я не могу толком разозлиться на нее.
В таком состоянии я не готов с ней разговаривать. Нельзя.
— Рома, подожди…
Катя хватается за мой рукав, когда я поднимаюсь из-за стола и делаю шаг к выходу. Наши взгляды скрещиваются, но свой она тут же прячет куда-то под стол. Будто там сидит маленький советчик, который раздает дурацкие команды.
— Ты сказала разъехаться.
— Да, но…
— У этого глагола появилось новое значение, о котором я не в курсе?
Проклятие, знал ведь, что надо уходить побыстрее. Яд скапливается на языке и готов жалить напролом, чтобы сделать Кате больно. Так, сука, больно, как мне сейчас. Пусть от души прочувствует. Прямо до онемения в пальцах, тяжелых ударов сердца и хрипов в легких, как у заядлого курильщика с раком.
— Ты не понял!
— Нет, Катя, я все понял в тот момент, когда моя семья стала лишней деталью в наших отношениях, — вырываю руку из ее хватки и смотрю в широко распахнутые глаза. — И вот эти твои истерики, попытки доказать, какая ты крутая, тоже многое говорят.
— Ты снова все переворачиваешь с ног на голову, — шепчет она.
— Да.
— Зачем?
Я пожимаю плечами.
— Ты задолбала меня, — бью наотмашь словами, о которых точно пожалею. — Я устал соревноваться с тобой за первенство в паре. Расстаться? Давай. Теперь дыши как хочешь, где захочешь и с кем. Злой Рома больше не контролирует. Можешь для почесывания собственных обидок позвонить прошлому ебырю. Он как раз кинул Клаву и обязательно прибежит тебя утешать.
— Ты и правда обо мне такого мнения?
Катя не плачет, нет. Не умеет этого делать на людях, потому что гордая и сильная, никому не показывает слабости. Такая вот упрямая. Может, появись в ее красивых глазах хоть одна слезинка, я бы сдался и попросил прощения за все сказанное. Отмотал бы назад, попытался бы понять логику ее мыслей.
Я могу ответить согласием, и все окончательно разрушится.
— Нет, — отворачиваюсь от нее. — Я делаю тебе больно, потому что больно сейчас мне. Такой вот я мудак, Катя. Не того ты парня выбрала, так что нам и правда лучше разъехаться, пока не поздно.
Не помню, как пересекаю ресторан и заглядываю к девочкам на их праздник. У них такие счастливые лица, что сообщать им об отъезде сродни препарированию скальпелем на живую. Нюша смотрит на меня настороженно, Лизун поджимает дрожащие губы. Вот она точно плакать не боится. Ревет по любому поводу.
— Ты блосаешь нас, — хнычет, когда я заканчиваю оправдательную речь.
В зале под новогодние песни скачут другие дети, слышны радостные вопли и хохот аниматоров. Я закрываю глаза. Затем вновь открываю и смотрю за узкое плечико туда, где стоит хмурый Яшка. Помалкивает, к счастью.
— Нет.
— Да! — обиженно выкрикивает Нюша и рвется обратно в зал, но я успеваю ее перехватить и прижать к себе. — Пусти!
— Никто вас не бросает, — успокаивающе поглаживаю дрожащее тельце. Бант расплетается, мягкие волосы волной падают на узкую спину, обтянутую белым атласом. — Мы встретимся в Москве, когда вы вернетесь. И постоянно будем видеться.
— Но ты уедес, — шмыгает носом Лизун.
— К себе на квартиру.
— Почему ты не останешься с нами?
— Иногда взрослые не находят общий язык, и им лучше пожить отдельно, — пухленькая щечка влажная, поэтому я осторожно вытираю ее тыльной стороной ладони. — Не обижайтесь на Катю. Ведите себя хорошо и не расстраивайтесь. Мы с вами обязательно увидимся и будем каждый день переписываться.
Близняшки переглядываются, не верят, хмуря брови, но все-таки синхронно кивают и, обняв меня напоследок, расстроенные, убегают обратно в зал — получать заслуженные подарки. Ладно, я и не ждал, что все пройдет легко. Мне главное, чтобы они не ссорились с Катей. Наши разногласия не должны их касаться никоим образом.
— Сваливаешь? — бурчит Яшка, когда я поднимаюсь и провожаю девочек взглядом.
— Сделай одолжение: если Катя в очередной раз заартачится, оплати моей картой.
Несколько минут он пялится на кусочек золотого пластика, затем неуверенно, немного даже благоговейно берет его в руки.
— Не боишься, что я все спущу на фигню?
— Лемминг, я могу заблокировать любую операцию удаленно. Но я все же надеюсь на твое благоразумие.
Он моргает, затем прикусывает губу и теребит в руках карточку.
— Ты обидел ее? — тихо спрашивает, словно сам не знает, хочет ли услышать ответ.
— Да.
— А она?
— А она просто девочка, Лемминг, и твоя сестра, поэтому ты должен оставаться на ее стороне.
Яшка кивает, а я похлопываю его по плечу на прощание и торопливо шагаю в наш с Катей номер. Я знаю, что она там не появится в ближайший час или даже два. Наверняка пойдет к морю, где ей спокойнее. Поразительно, как много начинаешь подмечать в человеке после расставания. Раньше я не обращал внимания на такие детали.
На сборы уходит полчаса, кольцо из брючины перекочевывает в чемодан. Выкинуть бы его на хрен, но я решаю привезти его обратно. Просто… не знаю. Напоминание? У меня уходит минут двадцать на мониторинг рейсов, после чего я понимаю, что лучше ехать домой на машине или договариваться с кем-то отдельно.
После минутных раздумий я набираю самый неочевидный номер в списке.
— Что, блядь? — звучит из трубки максимально недовольный миром голос. Прямо папенькой повеяло и Максом.