Страница 12 из 44
Занавес
Никогда мы не оказываемся столь беззащитными перед лицом страдания, чем когда любим, и никогда так безнадёжно несчастны, как когда теряем объект любви или его любовь© Зигмунд Фрейд
-Лера-
Его шаг — мои два. Его вдох — мой десяток ритмичных сердцебиений под кожей.
Чтобы вывести меня на улицу, Вадим не взял меня за руку, в привычном понимании этой формулировки. Он не скрестил со мной пальцы, не пропустил свою руку под локоть. Громов зафиксировал стальным захватом моё запястье, и теперь каждый скачок моего пульса, каждая эмоция и порыв — для него видны, как открытая книга. Смотри, чувствуй, читай, усиливай напор, перелистывай страницы...
— Я случайно..., — выпаливаю зачем-то, будто оправдываюсь. Часто перебираю ногами, грозя впечататься в его крепкую спину.
За моей как раз захлопнулась тяжёлая дверь, оставляющая ритмичные басы в душном пространстве. Говорить стало проще, слышать — легче, дышать — глубже. И лёгкие тут же насытились ароматом, присущим лишь Громову. Отфильтровали за ненужностью лишнее. Словно ожили, открылись в полную мощь, закололи иголками от чрезмерного изнеможения.
Вадим останавливает шаг в полутьме коридора, среди мерцающих стрелок неона. Плавно, беззвучно разворачивается ко мне, будто являясь совсем невесомым, эфемерным фантомом, созданным моим, опьянённым воображением.
Слегка сжимает моё запястье в своей руке, заставляя ощутить, что происходящее между нами всё же реальность. Притягивает к своему лицу мою ладонь, будто собирается жадно втянуть запах носом или оставить отпечаток губ на ледяной коже.
Я аж приоткрываю рот в подобие изумления и смотрю на него во все глаза. Не моргаю, отслеживаю каждое мужское микродвижение.
С улицы тянет холодом, но рядом с отцом лучшей подруги даже в мокрой одежде мгновенно становится слишком жарко. Сердце долбит не в себя. Отдаётся вибрацией в его руку. Накаляет возле губ воздух. Они плавно шевелятся и поднимают дуновением мельчайшие волоски на моей коже.
Едва не стону, ощущая этот колоссальный поток такой нужной энергии, что прёт от него, электризуя воздух. Моя внутренняя батарейка тут же пробивает свой максимум, а впитывает про запас больше собственных возможностей.
Ни к кому так не тянуло! Никогда! Чтобы до искр перед глазами. Чтобы от единого прикосновения феерически бомбило и затягивало в желанную пропасть. Он для меня — чёрная дыра. Громов — бескрайний космос!
— Что произошло случайно, Лерочка? — уточняет Вадим медленно отяжелевшим, грудным голосом. — Твоё возвращение в этот город или твой волнующий взгляд со сцены в зрительный зал?
— «Я случайно... Влюбилась...» — хочу сказать, да не осиливаю. Лишь пульс под кожей грохочет ещё активнее, озвучивая Вадиму все скрытые мысли азбукой Морзе.
— Я хотела..., — шумно втягиваю воздух, ощущая его горячие губы в галантном прикосновении к тылу моей ладони. Гулко опустошаю лёгкие с каким-то животным, молящим звуком. Продолжая без слов то, что никак не способно облачиться правильно в мысли.
— Знаешь, Лера, — начинает он тихим смешком. — Существует такая особенность человеческого восприятия: мы не ощущаем возраст, а считываем его из своего окружения; берём информацию из отблеска глаз, смотрящих на нас.
Я шумно сглатываю и выпускаю клубок тяжёлого воздуха из приоткрытых губ, а он продолжает. Также волнующе и пленительно. Не отдаляясь, но и не привлекая ближе.
— Я ощущаю себя мальчишкой рядом с тобой, и этот внутренний сбой выбивает из-под ног почву... К чему тебе это замужество, Тихоня? — выдыхает, царапая душу грустью вложенной в сильный голос.
Касается губами моей руки, а свободной стягивает с головы бутафорскую фату. И непонятно, какой жест, из двух, отдаётся в моём сердце более болезненным, но чтобы затмить эти ощущения, я самолично подныриваю под его губы. Становлюсь на носочки и впечатываюсь своими в уголок приоткрытого рта.
— Леська ждёт, — глушит Громов рационализмом мой безрассудный порыв. — Ты и не вспомнишь этот вечер с утра, а вот я не забуду.
Пружиню на пятках ещё раз, в виде ответа. Влажные губы влетают в его. Оставляют ощутимый смазанный след.
— Что же ты творишь, девочка? — добивает он риторическим. Крепче сжимает мою руку, искривляя гримасой боли подобие моей победоносной улыбки. Рывком фиксирует левую пятерню под мой затылок.
Вместо страха упираюсь в неё и смотрю в глаза, цвет которых не вижу во тьме коридора.
Почти не дышу. Так и стою, вытягиваюсь струной на дрожащих носочках. Виски́ вспаривает небывалой пульсацией. До спазма. До боли. До ощущения, что только один Громов способен умерить и замедлить бешеный ритм взбунтовавшего сердца.
— Вади-им..., — цежу сбито, в подобие просьбы, а он, не дослушав, судорожно размыкает мои губы своим языком.
Действует рьяно, хотя я и не выставляю заслонок в виде сопротивления. Буквально врывается вглубь, пропуская прелюдию, как пустую трату свободного времени. И я тону...
Тону так глубоко и неизбежно под этой волной из мощнейших эмоций; под этой нехваткой воздуха и ощущением собственного бессилия, никчёмности перед судьбоносной стихией…
Громов всё ещё держит в захвате мою правую руку, будто опасается, что я могу залепить ею пощёчину. В противовес этому ожиданию по наитию обнимаю его шершавую щёку левой ладошкой и поглаживаю больши́м пальцем в такт движениям языка, что выписывает в моём рту свои неведомые узоры.
Голову кружит. Тело льнёт, как пластилин, идеально подстраивается под рельеф и огибает чужие изгибы. Грудь горит. Колет иголками изнутри и снаружи. Низ живота изнывает какой-то пронзительной тянущей болью.
Весь организм будто слетает с катушек, путает настройки, теряет синхрон с обыденными командами. Не живёт без него своей слаженной жизнью. Нуждается в чужом вторжении и персональной подстройке. Тянется... Всеми фибрами души, импульсами, токами, мурашками, жестами, звуками, мыслями — всем чем, возможно, к одному... Нет. К такому единственному.
— Воу-воу-оу! — выдаёт пьяно чей-то противный голос, и я досадно мучу, от ощущения, что Вадим отстраняется, выходя языком из моего рта. Опускает запястье вниз, освобождая руку у корпуса тела. Лишает затылок опоры, заставляя со шлепком переместить вес тела на пятки.
Смотрю на него. Часто моргаю. Едва не плачу от обиды, как ребёнок, которому только что показали конфетку и тут же её отобрали.
Гоняю языком его вкус во рту и дую губы только сильнее, от ощущения, что не успела его толком распробовать.