Попаданки

— Ах, «покровительства»? — она выплюнула это слово. — Вы присвоили себе право решать за меня! Лишили меня возможности самой принимать решения по поводу своей судьбы!

— А вы бы поверили в благородство души пиратского капитана? И без того все делали наперекор, сопротивлялись каждому приказу. Дай я вам выбор — и люди старпома не оставили бы от вашей гордости и следа.

— А так оставили? — она встала и отошла к окну. — Простите. Я хочу сказать, что последствие принятых мной решений были бы только моими. И я бы это пережила.

— Вы не понимаете, о чем говорите.

— Все я понимаю! Моя жизнь — моя ответственность. Мои решения — это тоже моя ответственность! А ваши — ваша. Вы потому и мучаете себя виной, что решили за меня там, где у вас не было на это прав. И правильно терзаетесь.

— Я бы не вынес, если бы с вами что-то случилось, — глухо произнес он.

— И это была бы ваша проблема, Валериан. Не моя.

Саманта была в ужасе. Ее снова лишили права выбора. И пусть это было «другое» решение — заботливое, защищающее, но все же навязанное, следствием которого и стал бунт. А внутренний протест против материнского деспотизма столкнулся с капитанской самоуверенностью, в действиях которого Саманта нашла то, чего никогда не было у матери: бескорыстие.

Валериан встал, опираясь на стул. Голова кружилась, его подташнивало, но он натянул на себя непроницаемую маску равнодушия.

— А вы жестоки, госпожа Саманта.

Он отвесил сухой, церемонный поклон.

— Приношу свои извинения за доставленные неудобства.

Она обернулась через плечо, провожая взглядом Валериана. Он шел к выходу с достоинством, которое не могло сокрушить даже ослабевшее тело.

— Учитесь доверять, Саманта, — бросил капитан через плечо, замирая в дверном проеме. — Не все в этом мире можно сделать в одиночку.

Худшее, что Валериан мог сейчас сделать — это начать читать нравоучения женщине, которая уже пережила нервный срыв, но спрятала его глубоко внутри.

— Кому доверять? Вам? Пирату, который живет вне закона и врет на каждом шагу? Вам я должна верить?

— Не судите всех одинаково. У многих не было иного пути.

— Путь есть всегда! — отрезала Саманта. — Не делайте из себя жертву обстоятельств. Ложь остается ложью, а убийство — убийством. Как вы несете это бремя?

Саманта знала цену слова как никто другой: одно может исцелить, другое — уничтожить. Залп обвинений не был случайным — она намеренно целилась в Валериана, надеясь, что, причинив ему боль, избавится от собственной.

Но боль нельзя делегировать. Ее страдания принадлежат только ей, а его — только ему.

Боль можно лишь пережить. И сделать это куда легче, когда рядом есть кто-то надежный, способный стать опорой. Саманте еще только предстояло усвоить этот урок, осознав, что порой доверие — это не уязвимость, а спасение.

— Видеть ваши искренние чувства — редкая удача. Наконец-то вы показали себя настоящую, а не холодный расчет.

— Уходите. Прошу, — выдохнула она, чувствуя, как сердце сжимается в тиски.

— Саманта?

Она непроизвольно схватилась за грудь. Переживания рвались наружу, снося все на своем пути — и хорошее, и плохое.

— Уходите!

— Вам не обязательно оставаться одной, — он сделал шаг к ней, но Саманта отвернулась, пытаясь выровнять дыхание. Воздуха не хватало. Если он не уйдет, она задохнется в приступе.

— Вон! — закричала Саманта так, что заболело в ушах. — Оставьте. Меня. В покое!

Как только дверь за ним закрылась, ей стало легче. Слишком много места Валериан занимал в ее мыслях. Слишком сильно она за него боялась. И слишком сильно боялась его.

А Валериан остался подпирать дверь с другой стороны. Он ушел лишь тогда, когда тишину зала вновь прорезали звуки фортепиано.