Страница 9 из 70
Мне казалось, воздух до сих пор был наполнен едким запахом гари, хотя пожар случился явно не сегодня. Под ногами хрустели остатки рухнувших деревянных балок, некогда поддерживавших крыши надворных построек. Среди руин виднелись обгоревшие иконы, их лики, казалось, застыли в скорбном молчании.
Шепча выученную, по приказу Кати, молитву, стояла, опустив голову, остановив спешный шаг.
Пыталась осмыслить увиденное.
Среди обломков боковым зрением заметила блеск металла — это был уцелевший крест, чудом сохранившийся среди разрушений. Он казался чем-то чуждым для меня: - одинокий призрак прошлого среди пепла и разрухи.
Небо, слабо освещённое зашедшим уже за горизонт солнцем, должно было сейчас закрыться ночной темнотой. Захлопнуться. Были видны первые звёзды, я никогда не замечала ранее, что они такие близкие и холодные.
Темнота наступала медленно, как, будто не решаясь полностью поглотить остатки дневного света. Вдалеке на горизонте, еще теплился слабый отблеск заката, но он уже терял свои краски, превращаясь в серую дымку. Я стояла и чувствовала, что земля под ногами становится все холоднее.
Она вовсе уходила из-под ног.
Уходила, потому что я совсем ничего не понимала, увидев за обгоревшими стенами церквушки скелеты кладбищенских надгробий.
Интуитивно, будто боясь оставаться на всеобщем обозрении, отшатнулась.
Не дышала.
Честно не дышала! Пока бежала те несколько шагов.
Слыша стук собственного сердца, нырнула под остатки крыши сараюшки.
Удивилась тому, как сжаты мои кулаки.
Сознание, устав винится перед родственниками за сорванную свадьбу, испуганно металось, страшась задать самому себе самый главный вопрос на этот момент:
«- где мы»?
«- я точно помню, что кладбища не было, уходила в поля именно со внутреннего двора, а с него сейчас и начинается старая и покосившаяся кладбищенская ограда».
Превратившись в соляной столб, молила солнце окончательно зайти за горизонт. Наверное, впервые в жизни не страшась темноты.
«- где я»?
- Что застыла дурь несусветная? Присядь. Или и ты шальную пулю отхватить захотела? Чему вас в монастыре только учили? Не слышала разве? Стреляли.
От хриплого шёпота, звучавшего со стороны кладбищенских крестов, я кулём осела в сажу и грязь. В голове поднимался жар. Ничего не понимая, шепнула, что в монастырях учат молитвам, наверное.
- Молитвам. Это да.
Чей-то протяжный голос и неуловимое движение в мою сторону. И я ощутила возле себя человеческое тепло. Глаза привыкали к темноте. - Ты кто?
- Стёпкой кличут. А ты?
- Евгения.
На языке вертелось отчество, его я привыкла называть всегда перед учениками. Но то был не ученик, и он меня опередили.
- Сестра?
- Кому?
- Значит, послушница Эжения это ты? Тебя искали монахини после пожара, говорили, что батюшка за тобой из города подводу прислал. Пошли.
- Нет, это не я.
- Хватит тайны разводить, пленённый француз повсюду рыщет. В город подаваться надо.
- В город? Француз?
- Тьфу ты! Ты от любви своей к этому месье совсем головы лишилась? Выбираться нужно. Пошли!
И пацан, выскочив из укрытия, если можно было правильно судить по звукам, рванул в сторону кладбища. Он будто знал, что это единственное место, где можно спрятаться. Место, где тебя не найдут. Там среди могил, старых деревьев и памятников, можно переждать и собраться с мыслями.
«- А вдруг найдут»?
Страх меня погнал за ним.
- Подожди, Степан.
- Стёпкой зови. Мне так привычней. Грамоте оне обучены, подумаешь.
Он шмыгнул носом, вновь где-то совсем рядом, я слышала, как мальчишка сморкнулся в темноту и отёр пальцы о штаны, а после взял меня за руку.
Хотелось достать влажную салфетку из сумочки.
«- полное отсутствие воспитания у ребёнка».
Но ударом в висок толкнул смысл сказанных слов этим самым ребёнком о том, что француз повсюду рыщет.
«- какой француз, какой месье, что за бред»!
«- я не послушница»!
«- молчи, дурёха, а то проколешься».
Эта мысль была сродни той, которая бесновалась в голове, когда мы стояли у кабинета директора с Игорем.
«- молчи Женька, молчи и принимай новую действительность, иначе не выживешь».
Эта фраза, прилетевшая будто на крыльях той самой птицы перелётной, что показала мне своё крыло в двадцать первом веке, стала девизом всех последующих дней и ночей.
Мы шли со Степаном в ту ночь очень долго. Он молчал, будто, боясь спугнуть меня. И только часа через четыре спросил тихо.
- Устала?
- Да.
- Привал?
- Да.
- Хорошо. Я тут знаю одно место.
Мне кажется, мы вновь направлялись в тот самый лес, который приютил меня днём. Или нет? Верно нет. Ушли уже далеко. Сколько километров отмахали? Но возвращение под укрытие из берёз именно сейчас, казалось, мне очень опасным.
- Не пойду в лес. Давай спустимся к реке и укроемся под обрывом в ивняке.
- И то верно. Ты там схоронилась? После пожара?
- Да.
- Приказчик ваш бесновался больно разыскивая. Говорил, что не вернётся без тебя в город. Что батюшка твой генерал с него шкуру сдерёт живьём.
- Пожар?
- Почитай, что седмица прошла. Пленные, раненые французы подожгли поленцу дров и вот... Паника! Оне сами сбежали, прихватив орудие охраны.
- Сбежали?
Мне стало по-настоящему страшно. Пленные. Жестокие и голодные. Звери в обличие людей.
- Ты будто не в себе.
- Страшно мне, Стёпа. Все мечты рухнули, любовь умерла. Я будто целый мир потеряла.
- Слышал я про твоего месье благородного. Бросил он тебя и в Брюссель укатил, так монахини говорили. Не горюй, я тебя доставлю к батюшке.
- А сам?
- На войну подамся. Сытая жизнь, скажу я тебе, на войне. Одно наслаждение канониром возле пушки служить. Кашу в обед тебе положено и краюху хлеба, опять же взвар сладкий. Про масло слышал, но не верю… Каждому, знаешь ли масла не напасёшься…
Слушая наивный бред сорванца, прислушивалась, стараясь не засыпать. Прижала его к себе. Так было теплее.
А ночная река жила своей жизнью. Мягкий плеск водицы создавал особую атмосферу без посторонних звуков. К утру всё окуталось туманом, словно невеста в белоснежном одеянии прошла.
Река явно доносила до нашего внимания плеск своих обитателей — это были рыбы, лягушки, птицы и даже, наверное, таинственные существа, которые прятались в её глубинах.
- Держи корку монастырского хлеба. Он обгоревший немного, но ничего.
- Спасибо.