Страница 51 из 70
Глава 8
Сравнивала и неосознанно вспоминала последний разговор с Антоном. Он состоялся в памятный для меня день. Перед тем как я оказалась совсем в другой действительности. Тогда его слова звучали предупреждением, он просто хотел уберечь друга детства от ошибки. Спасти от самого себя.
Тоской, как лезвием бритвы прошлось по сознанию, по нервам и всей сущности в целом. В голове эхом звучал его голос.
«— Господи, как они там без меня»?
«— хоть бы во сне приснились, а то ровным счётом ничего. Будто всех устраивает, то, что я здесь, в этом времени утонула в заботах, как в зыбучих песках».
Мысленно соединяла эти два таких разных и далёких для себя отрезка времени, осознавая вдруг, что люблю брата и бабушку, уважаю генерала Виктора Михайловича, раненного в сражениях, и уже толком не понимаю, что по крови они мне чужие.
Такое чувство, будто прошлое и настоящее столкнулись в схватке, разрывая на части саму суть бытия. Разрывая меня на части.
«— мы чужие друг другу».
Эти слова, которые я только что произнесла мысленно, острым ножом, вонзились в самое сердце, разрушая привычные устои жизни. Как можно любить тех, кто по крови не свой? Кто эти люди, если не семья? Любовь, уважение, преданность – разве это не сильнее биологических связей?
А что, если всё рухнет, как карточный домик, и останется лишь пустота?
Если они узна́ют?
Ледяными пальцами коснулась виска, совсем уже не понимая, чего же хочу на самом деле. Будто задохнулась оттого, что натолкнулась на пытливый взгляд полковника Лопухина.
Он смотрел так, словно я древний манускрипт, исписанный незнакомыми рунами. Взгляд скользил по лицу, по изгибу губ, задерживался на глазах, пытаясь выудить ускользающий смысл. Неловкость моего давнего отказа от венчания, казалось, испарилась, оставив место настойчивому любопытству.
Я чувствовала себя экспонатом под стеклом. Он будто искал ключ к шифру, жаждал понять, что скрывается за внешней оболочкой. Его взгляд был одновременно изучающим и нежным, как будто он боялся повредить хрупкий механизм моей души.
А я… Я чувствовала свою душу запертой в клетке, видела, как он пытается подобрать к ней отмычку. Его желание ворваться внутрь, такое неимоверно сильное, одновременно пугало и завораживало.
Боялась ли я, что он разочаруется, увидев правду? Или боялась открыть ему то, что так тщательно скрывала от само́й себя?
«— что нужно ему от меня на самом деле»?
«— будем надеяться, что это просто визит вежливости».
«— хорошо, хоть француз определился: — продай ему бывших пленных, хоть умри».
«— но ведь тогда в деревне, он понял, что я не его Эжени»!
От смысла этого открытия похолодело всё внутри, и я откинулась на спинку кресла. Вечер тянулся как патока. Я просто отбывала на нём, старательно исполняя роль хозяйки. Чувствовала озноб и панику. Не вникала в смысл разговоров, понимая лишь, то, что все старательно обходят театральную тему, особенно то, что касается труппы из Франции. Не вспоминает бабушка и о своей второй невестке.
Кто-то вновь затронул тему тренировок на льду, и Игорь Андреевич вдруг изъявил желание помочь мне с этим потому как считался в Санкт-Петербурге одним из лучших конькобежцев.
- Мы не совсем эту цель с братом преследуем, князь. Нам не скорость важна.
- Фигуры на льду? Те, что от лезвия выходят. Говорят, в Вене многие таким рисованием увлекаются.
Его взгляд, взяв в плен, не отпускал.
- Можно и так сказать, ваше сиятельство.
Уклончивость и официоз моего ответа сгладила информация о живописце, которому мы очень быстро оборудовали мастерскую в нашем доме.
После разговор лениво перешёл на информацию о том, что Юсуповыми утеряна очень дорогая старинная икона во время войны. Её не нашли в хранилище.
И, мне кажется, про меня забыли на какое-то время…
***
А позже, в наших покоях я вдруг услышала тихое от Лизы:
- Кто из них?
- У меня нет ответа на твой вопрос, дорогая. Вернее, есть, но ты не такое хотела услышать. Никто из них мне не по нраву. Никто. Игорь Андреевич, как же ты страдала за ним три года назад. А ныне я завидовала твоему спокойствию. Честно. Завидовала, потому что его взгляд мог, наверное, прожечь во мне дырку.
- Не перестаю удивляться, как ты можешь всё излагать открыто. Ты говоришь «нет» в ответ и сразу спокойно объясняешь почему.
- Только тебе, душа моя. Только тебе я доверяю в такой мере.
- Да ведь и бабушка Софи у тебя спросит о том и генерал. Я уверена, что предложения от этих господ поступят очень скоро. Но только хочу сказать…
- Но разве не должен батюшка прежде совет со мной держать?
- Граф Игнатьев – военный человек. Он тоже всё время пытался обратить твоё внимание на себя. Ты молчалива была сегодня.
- С того самого бала не чувствую себя здоровой. На службу воскресную не представляю, как смогу явиться и выстоять её всю от и до. И с карточками, как неловко получилось. Будто я специально их забыла. Любое моё проявление эмоций, граф Игнатьев мог счесть за кокетство. А что же ты сказать хотела?
Лиза смотрела на меня долгим взглядом. Почему они сегодня такие? Только, что увеличительное стекло в руки не берут?
- Я чувствую, что полковник Лопухин, он не забыл своё увлечение той мадемуазель из театра. Он ведь бросил службу и с женщиной из страны, с которой мы воюем, практически дезертиром, отбыл за границу. Он похож на раненого зверя. Верь мне. Терпя столько времени боль и разочарование в женщинах, он готов напасть. Отказав ему в финансовой поддержке, моя матушка возможно, ускорила разрыв его отношений.
- Что ты имеешь в виду? Демидов? Василий Львович, что он говорил тебе тихим голосом?
- Просил предупредить.
- Предупредить?
- Именно так, как я сказала сейчас. Он был уверен, что ты поймёшь.
***
Вечер окутывал гостиную дымкой недосказанности. Княжна Бутенева Евгения Викторовна, казавшаяся ему совершенно непредсказуемой особой, сегодняшним вечером, казалось, решилась немного открыться для всех в беседе.
«— Не терплю их фальшь»,
– проронила она, едва слышно, отпивая из бокала совершенно чистую воду. О ком это она?
Не любит её светское общество.
«— Себе на уме»,
– про таких говорят.
Смугла и совсем иная. Про таких не говорят о великолепии наряда на ней или тех же бриллиантов в украшениях.