Страница 4 из 19
По утрам здесь было зябко и приходилось кутаться в старую накидку. Ночной туман скапливался в росу и повисал на травинках грузными, слегка подмороженными, словно обтянутыми тонкой пленкой каплями. Казалось, что сияющие поутру крупинки могли свешиваться так целую вечность, ведь ничто в стоячем воздухе этому не препятствовало. Изредка он раскачивал травинки и даже украдкой дул на них, и тогда эти прозрачные зернышки падали, разбивались на множество осколков и исчезали, чтобы назавтра испариться новым туманом. Иные срывались без всякой помощи, решительно смывая налет желтой пыли и оставляя на продолговатых листьях похожие на тонкую лыжню следы. Пока осколки сползали, он успевал заметить, как, совершая свой последний путь, роса пропитывается серой взвесью, которой здесь, словно пеплом исчезнувших людей, было покрыто все. Но нет, так было раньше, а с некоторых пор полосы от срывавшихся вниз капель перестали мгновенно зарастать новым прахом. Кто-то менее молчаливый и более целеустремленный наверняка сказал бы, что когда-нибудь она непременно будет смыта полностью. А он просто смотрел на эти оставленные росой рубцы. Стрекот цикад перебивался редкими паузами, но, пропадая с одной стороны, он всегда продолжался с противоположной.
Видите силуэт? Это Ичим сидит там вдали, прямо на земле. Ему двадцать три, и у него неважные отношения с отцом. Да, в наших краях родители с детьми не всегда ладят. Говорят, так бывало и раньше. Ничего не поделаешь. Яв (так зовут отца) считает, что сын пока еще не обрел сознательность, что он тратит жизнь впустую, что он беспечен и живет одним днем, что, если так будет продолжаться, из него получится никудышный воин, пусть воевать больше и не с кем, да и само употребление слова «воин» давно вызывает вопросы. А Ичим, он так упрям, что даже не вступает в пререкания, не возражает против этих мало на чем основанных, по большому счету ошибочных, но вполне привычных обвинений. Конечно, ему не кажутся сколько-нибудь точными слова «впустую» и тем более «воин» (как и многие другие), но он знает, что, если начнет спорить, Яв все равно будет слышать лишь себя. Ведь он по-настоящему внимателен только к своим речам и к их эху. А когда у него заканчиваются аргументы, Яв начинает кричать. Но это не значит, что он бессердечен. Нет, просто его чувства проявляются только так, превращаясь в россыпь банальностей или выплескиваясь в неуправляемый гнев. Увы, тут ничего не изменишь. К тому же Яв стремительно стареет, и оттого его крик выглядит не гневным, а болезненным, он похож на последний (и негодный) крюк, которым обреченный пытается зацепиться за уносящийся прочь мир. Детям часто кажется, что, когда они сами станут родителями, все будет иначе и они без труда смогут избежать повторения столь нелепых ошибок. Но люди куда больше похожи на деревья, чем принято думать. Они чуточку перемещаются с места на место, лишь если их валит ветер. Движение им только мерещится. Но не стоит спешить с сетованиями по поводу этой укорененности. Ичим тоже не считает ее проклятием. Почему? Нет, не буду торопиться с объяснениями. Это как поспешить с ответом на вопрос, о чем ты сейчас думаешь. В такой момент мысль – как правило, и так не до конца отчетливая – всегда норовит ускользнуть именно из-за бесцеремонности спрашивающего.
Мы часто встречаем здесь рассвет. Солнца почти никогда не видно, и в здешних краях мы говорим «рассвет», а не «восход». Так определенно точнее. Даже к нашей весне всегда примешана осень, а лучше сказать еще категоричнее: весна здесь знаменует начало осени. Лучи рассеяны в тумане и песчаном прахе, свет цедится не из одной точки, а отовсюду, словно через невидимые бесконечные трещины. Ведь правда, это никак не похоже на восход? Я точно не знаю. Но свет скорее опадает, чем всходит. Так иногда осыпаются на голову воспоминания – кажется, все искажено, забыто, наглухо заперто, но вдруг они почти без предупреждения дают о себе знать в распыленном, притягательном тумане. Не во вспышке, как иногда хочется думать, скорее – в постепенно расстилающейся мгле. Но я не стану рассказывать о себе и своих воспоминаниях. Нет. Здесь нечто заполняющее все пространство, но не оставляющее ясных следов, нечто невыговариваемое. Касающееся (в буквальном смысле) всех, а не одного. Безмолвная выбоина, вдруг разрастающаяся до оврага. Облака обычно рассеиваются только к вечеру, когда на небе появляется луна. Как средство замутнения туман уже становится не нужен, настолько тщедушен ее свет. Все само собой тонет в синеватом мареве. Вот так они сменяют друг друга – тусклый луч в темноте и клубящийся туман. Да, здесь нет солнца, но есть луна, и это дано без объяснений. С этим нужно смириться, как и со многим другим. Или не смиряться – все равно. Просто блуждать, всматриваясь в переплетенные стебли и листья – в сухую траву, смешанную с молодыми ростками. В джунгли, прячущие мышей и змей, жаворонков и ящериц. Здесь со мной говорит мир. Деревьями, птицами, полусветом. И этого вполне достаточно для беспредельности.
Далеко в глубине степи все время слышится какой-то тихий грустный звук, он напоминает далекий шум моря. Монотонный, околдовывающий перегуд, который, я уверена, становится немного громче с каждым днем. Или вовсе не меняется, просто я зачем-то придумываю это усиление. А может быть, вчерашний шум немного накладывается в моей голове на тот, что я слышу сегодня, и оттого день за днем – это неприметное изменение. Если такое бывает. Почему бы и нет? Возможно, и память работает так – полустертые (и оттого пугающие) события укрывают друг друга, как хлопья снега, а потом скоропостижная метель перемешивает их, они взвиваются и снова снижаются, лишь иногда тают навсегда, чаще же хоронятся под покровом новых слоев, леденеют. Так слепой шевелит руками, разглаживая пепельные складки воздуха, не решаясь их отпустить. Я говорю о звоне, о беспроглядности, об обмороке.