Самый длинный год

14. Отпуск и новости

Все десять дней отпуска я отсыпалась. По-настоящему, по-человечески — как не спала, наверное, никогда. С восьми вечера до десяти утра, а иногда и до одиннадцати. Кот приходил, ложился рядом, грел своим большим полосатым боком, урчал, и я снова проваливалась в тёплую темноту без сновидений. Утро начиналось с чая и печки, с удовольствия смотреть на заиндевевшие окна, на снег за стеклом — никуда не спешить. Это было так непривычно, что поначалу я чувствовала себя виноватой. Потом перестала.

Я отъедалась. Эммины котлеты, борщ, пирожки — всё это улетело в первый же день. Но потом я поняла, что хочу большего. Хочу готовить сама. Не просто кашу на завтрак и гречку на ужин, а что-то вкусное, новое, то, чего раньше никогда не делала. В доме не было интернета, но телефон ловил — я сидела вечерами, листала рецепты. Простые, из того, что можно купить в деревенском магазине. Картофельные дранники со сметаной. Сырный суп с плавленым сыром. Оладьи на кефире — пышные, румяные. Я пробовала, ошибалась, пересаливала, недожаривала, но с каждым разом получалось всё лучше. Кот крутился у плиты, выпрашивал кусочек, я давала — он нюхал, отворачивался или съедал, если это было что-то мясное.

Однажды, возвращаясь из магазина, я увидела на трассе цветочный магазин. Маленький, но ярко освещённый, с большими окнами. Внутри горел тёплый свет, и на фоне зимней темноты это выглядело почти волшебно. Я затормозила, зашла. Пахло сырой землёй, удобрениями и чем-то сладким. Продавщица — молодая девушка в фартуке — улыбнулась:

— Что ищете?

— Не знаю, — честно ответила я. — Что-нибудь живое. Для настроения.

Она провела меня вдоль стеллажей. Были орхидеи — дорогие, капризные. Кактусы — скучные. Были фиалки — маленькие, компактные, с бархатными листьями и огромными цветами. Я остановилась перед одной. Розовые, в синюю крапинку соцветия, будто кто-то нарисовал их акварелью.

— Вот эту, — сказала я.

— Фиалка. Хороший выбор. Неприхотливая, поливать раз в неделю, любит свет, но не прямой.

Фиалку упаковали в несколько слоев бумаги.

Я заплатила, взяла сверток в руки, понесла к машине. В салоне поставила на пассажирское сиденье, пристегнула ремнём, чтобы не упала.

Дома кот встретил меня у порога. Увидел цветок — замер, подошёл, обнюхал. Осторожно коснулся носом лепестка, чихнул, потом сел рядом и посмотрел на меня. Мне показалось, что он одобрил.

— Нравится? — спросила я.

Он моргнул. Я поставила фиалку на подоконник, подальше от сквозняка.

В тот же вечер я поехала в больницу — мыться. С собой — свежеиспечённое печенье, новый рецепт, овсяное с шоколадной крошкой. Эмма ждала, но в подсобке я увидела ещё кого-то.

На входе встретила Татьяну Прокофьевну в пальто и теплом платке. Увидев меня, она улыбнулась. Я редко видела её улыбающейся.

— Виктория, — сказала она. — Проходите. Я задержалась сегодня, отчёты сдавать.

— Здравствуйте, — ответила я. — Я не помешаю?

— Нисколько. - оглядела меня. — А вы выглядите… иначе.

— Иначе? — я не поняла.

— Посвежели. Похорошели. Глаза другие. — Она помолчала. — Отдых пошёл вам на пользу. Я давно говорила: надо себя беречь.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как щёки теплеют. — Дача помогает. Тишина. Печка.

— И кот, говорят, — она усмехнулась. — Эмма рассказывала. Полосатый?

— Полосатый. Серьёзный.

— Хорошо, — Татьяна Прокофьевна повернулась к выходу — Не пропадайте. Работа по вам скучает.

Она вышла. Эмма проводила её взглядом, потом повернулась ко мне.

— Ого. Она редко кого хвалит. Ты в фаворе.

— Да ладно, — я отмахнулась, но внутри было приятно.

Потом душ, потом чай с печеньем. Эмма уплетала за обе щеки, причмокивала.

— Вика, это лучшее, что ты пекла. Рецепт дашь?

— Дашь, — улыбнулась я. — Приезжай на дачу, вместе испечём.

— А кот не прогонит?

— Кот будет смотреть и мурчать.

Мы поболтали о пустяках. Эмма рассказала, что Игорь принёс из школы двойку, она ругалась, мама заступалась. Потом неожиданно посерьёзнела.

— Тот дедушка, сосед Павла, — сказала она. — Его выписывают завтра. Я ещё кое-что узнала.

— Что?

— Он говорит, Галина с Павлом живут уже официально. Вещи перевезла, свои порядки наводит. И свёкор твой — Сергей Владимирович — бывает у них каждый день. Приходит, сидит, обсуждает что-то. Дедушка говорит — злые они. Особенно свёкор. На всех огрызается, даже на медсестёр, когда те приходят.

Я слушала и не чувствовала ничего. Ни боли, ни обиды, ни ревности. Как будто речь шла о людях, которых я почти не знаю.

— Странно, — сказала я. — Я думала, будет больно. А нет.

— Так и должно быть, — Эмма пожала плечами. — Значит, перегорело. И правильно.

Через два дня зазвонил телефон. Павел.

— Вика, мне нужны деньги. На следующий курс реабилитации.

Я опешила. Секунду молчала, потом спросила:

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. У тебя есть мои деньги.

— Нет у меня твоих денег, Павел. Те, что я оставила, это всё. Я больше не копила.

— Врёшь. Ты работала, копила. Ты обязана мне помогать.

— Это почему же?

— Потому что ты моя жена!

— Жена, которая полгода ухаживала за тобой, пока ты с другой спал? — мой голос дрогнул, но я сдержалась. — Нет, Павел. Теперь у тебя есть другая сиделка. Пусть Галина и помогает.

— Галина не обязана! — закричал он. — Она не моя жена!

— А ты не обязан был изменять. Ты сам выбрал. Вот и живи с выбором.

— Ты ещё пожалеешь, — голос его стал тихим, злым. — Ты бросила больного мужа. У тебя совести нет. Ты пожалеешь, я тебе обещаю.

— Угрозы? — я чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Как будто я вляпалась в вонючую грязь, и она липла к рукам, к лицу, к одежде. — Не надо мне угрожать. И не звони больше.

Я отключила звонок. Телефон загудел снова — сбросила. Поставила на беззвучный. Положила экраном вниз.

Сидела, сжимая кружку с остывшим чаем. Внутри мутило. От его голоса, от его требований, от этого «ты пожалеешь». Как будто он имел право чего-то требовать. Как будто он был жертвой, а я — предательницей.

Я закрыла глаза.

Кот пришёл не сразу. Сначала я слышала, как он возится в сенях — скребётся, пытается справиться с дверью. Потом дверь приоткрылась — он научился открывать её лапой, надавливая на край. Вошёл, неторопливо, важно. Подошёл, запрыгнул ко мне на колени, примял джинсы когтями — чувствительно.

— Осторожнее, — сказала я. Но он не обратил внимания. Устроился, свернулся калачиком и заурчал — гулко, размеренно.