Страница 52 из 69
Таким образом, в Аахене в конце 1818 года не произошло утверждения системы коллективной европейской безопасности в виде провозглашения «всеобщего союза» на гарантийных условиях – так, как ее продвигали Александр I и Каподистрия. Тем не менее все предшествующие декларации и записки русской дипломатии по этому поводу продемонстрировали, на мой взгляд, важнейшую тенденцию, которую можно назвать «интериоризацией» концепций о безопасности в Европе. При их формулировании постепенно стиралась граница того, что следует относить к «внутренней» безопасности государства, а что – к «внешней». В рамках идей Священного союза, приведенных выше, основная угроза миру между государствами – то есть их «внешней» безопасности – происходила от распространения революций, недопущение которых в отдельных странах являлось предметом их «внутренней безопасности». По этой причине внешнеполитическая концепция Священного союза, порожденная, по признанию самого Александра I, противостоянием революции («всемирному Наполеону»), неявным образом с самого начала оказывалась ориентирована на вмешательство во внутреннюю политику стран. Причем и Александр, и Каподистрия первоначально трактовали это вмешательство самым либеральным образом как «помощь» в проведении «просвещенных реформ» и установлении правления, «справедливого для всех подданных» – такого, которое сможет предотвратить в будущем любые революции.
Подобное влияние России было показано выше на примере ее испанской политики, а после Аахенского конгресса европейские дипломаты, и в первую очередь Австрия, обратили внимание на попытки в русле той же риторики «либерализовать» итальянские государства. Так, в ходе частной поездки по Италии, предпринятой весной 1819 года, Каподистрия, к удивлению собеседников из местных правящих кругов, не скрывал резко отрицательных отзывов об австрийской реакционной политике в этом регионе, которая провоцирует всплеск национального движения; австрийцы же, напротив, выдвигали против русских агентов в Италии серьезные обвинения в том, что те якобы поддерживают контакты с организациями карбонариев532. Английский посол во Флоренции в донесении к Каслри делал неутешительный вывод:
Великодушие служит русским плохую службу, они питают безосновательные надежды своими высокими словами. Сам император Александр всегда защищал обиженных и проповедовал великодушное учение. Но его ученики в Италии с меньшим умом решили подражать ему, забежав далеко вперед своего учителя.
Меттерних же с нескрываемым раздражением писал Генцу 9 апреля 1819 года, после получения известий об убийстве Коцебу в Мангейме: «В то время, как в Германии русских агентов убивают как обскурантов, в Италии другие русские агенты председательствуют в клубах карбонариев»533.
Итак, развитие «дискурса о безопасности» в российской дипломатии к концу 1810‑х годов привело к тому, что тенденция, которая была подспудно, на уровне общих идей, заложена еще в Акте Священного союза, стала абсолютно явной и привела к «интериоризации» внешней политики – когда критерием внешней безопасности, то есть прочного мира и «тишины», в Европе становилось внутреннее спокойствие и безопасность отдельных государств – участников Священного союза. Политически эта концепция пока еще не выразилась в виде обязывающего соглашения по «всеобщему» европейскому союзу, но идеологически, опираясь на деконфессионализованное христианство и противопоставляя ему «общего врага» – революцию как воплощение всех «антихристианских», богоборческих и преступных сил, провозглашенные принципы вполне уже подготовили последующее их практическое воплощение в виде коллективных военных интервенций Священного союза с целью подавления революций.
В деятельности Священного союза и, соответственно, политике Александра I, направленной на поддержание «европейской безопасности», четко прослеживаются два этапа. Границей между ними служит 1820 год, когда первый этап, где преобладали декларации, сменяется вторым, во время которого прослеживается подготовка конкретных мер по поддержанию безопасности в виде военных интервенций в страны, охваченные революционными движениями. «Интериоризация» внешней политики в полной мере развивается уже на этом втором этапе, так как причиной внешнеполитических действий четко служат внутриполитические изменения в том или ином государстве.
В 1820 году Александр I со всей очевидностью встал перед печальным для его концепций «вечного мира» фактом: несмотря на все декларации, на все громогласные обличения «лжемудрствующих чудовищ», он оказался не в состоянии предотвратить вспышки новых революций в Европе – и особенно жестко его задели события в Испании, на поддержание и «смягчение» режима которой он потратил столько усилий, оказавшихся абсолютно напрасными. Казалось бы, Александр должен был приветствовать восстановление в марте 1820 года либеральной испанской конституции. Но король Фердинанд VII успел передать сообщить русскому посланнику, что считает себя пленником революционеров. И Александр I 19 апреля / 1 мая 1820 года ответил двумя нотами о своем априорном неприятии любой революции (одна нота была обращена к испанскому послу в Петербурге, а другая – к союзным державам). Царь заявил, явно отсылая к положениям манифеста от 1 января 1816 года: «Установления, возникшие в результате бунта, приводят к хаосу». Выражая сожаления по этому поводу, Александр указал на общие принципы союзных монархов, направленные на охрану европейского порядка, и пообещал «привести в действие союз европейских держав», если новое испанское правительство не последует их советам. Наконец, царь сделал и следующий важный шаг: он упомянул о необходимости укрепить власть испанского короля «в обоих полушариях», то есть фактически объявил революционерами, а значит, врагами безопасности Европы не только предводителей мятежа в испанской армии, но и деятелей независимых государств Нового Света534. Как мы знаем, очень скоро эта идея – что Новый Свет потенциально угрожает безопасности Европы и, следовательно, требует вмешательства европейцев в его дела – вызвала диаметрально противоположный ответ в виде объявленной в США в 1823 году доктрины Монро, где залогом безопасности Нового Света провозглашалось как раз невмешательство в его дела со стороны Европы.