Страница 40 из 69
В этой крайне напряженной ситуации императрица особенно нуждалась в сохранении внутреннего спокойствия. Именно в этот момент Радищев опубликовал свою книгу, которая при таких обстоятельствах произвела эффект разорвавшейся бомбы. Хотя его имя в произведении указано не было, Радищев быстро оказался под подозрением как его предполагаемый автор458. Императрица не скрывала своего возмущения – «бунтовщик, хуже Пугачова» (так!), как она высказалась своему секретарю Александру Васильевичу Храповицкому (1749–1801)459. Несмотря на сложную политическую и военную обстановку, Екатерина нашла время, чтобы полностью прочитать книгу и снабдить ее своими комментариями. Эти заметки в итоге были учтены при полицейском допросе Радищева460, арестованного 30 июня 1790 года и помещенного в Петропавловскую крепость461.
Если Радищев надеялся, что «Путешествие» будет воспринято как литературное произведение и императрица последует процитированному выше призыву из главы «Спасская полесть» – воспринимать критику не как враждебный, а как благонамеренный акт, – то его ожидало разочарование. Роман рисовал картину плохо управляемой страны; провозглашенные некогда в «Наказе» цели государства достигнуты не были, об экономически, юридически или социально обеспеченном положении для большей части населения не могло быть и речи. Подобный неутешительный итог должен был ставить под вопрос легитимность правления. Пример Франции, потрясенной народными волнениями и отстранением короля от власти, стал грозным предостережением, хотя летом 1790 года монархия там еще сохранялась. На этом фоне Екатерина как абсолютная правительница не могла не чувствовать в книге нападок и угрозы для себя лично.
Ощущение угрозы и личной обиды из‑за якобы недостаточного признания автором заботы о благополучии страны ощутимо в многочисленных, иногда очень эмоциональных комментариях императрицы. Это особенно явственно видно по ее комментариям к главе «Спасская полесть», полемически изображающей придворную жизнь во сне повествователя. Екатерина заподозрила за этим чувство зависти, то есть низменные побуждения автора. По ее мнению, это объяснялось удаленностью от двора, а значит, и от власти. Любовь к власти, которую приписывают правителям, Екатерина сама в себе не считала особенно выраженной, особо подчеркнув это в одном из комментариев462. В другом месте она оправдывает свою внешнюю и оборонную политику: «Убивство войною называемое, чево же оне желают, чтоб без обороны попасця в плен туркам, татарам, либо пакарится шведам»463.
Острая угроза войны на два фронта, по мнению императрицы, требовала военных контрмер, которые защищали бы как империю, так и ее население. В ее понимании это входило в задачи правительницы. Поэтому она отвергала криминализацию законной обороны страны.
Вопрос соотношения права и насилия Радищев затронул прежде всего в главе «Новгород». Ссылаясь на вече, он представил альтернативный государственный порядок, который пал жертвой московского великого князя. В этой связи Екатерине было важно обратить внимание на политику городской республики по отношению к Речи Посполитой, государству, которому новгородцы якобы подчинились и при этом выказали склонность к церковной унии. Московский правитель вследствие этого наказал лишь «отступников и изменников», однако при этом превысил должные границы, что она вполне признавала464. Тем не менее его действия были законными, поскольку основывались на монаршем праве465. Новгород, с ее точки зрения, не был политически самостоятельной единицей. Размышления Радищева о функции судебной инстанции она проигнорировала.
Не менее резко Екатерина отвергла критику крепостного права и рассуждения о его отмене (глава «Хотилов»). Хотя, будучи великой княгиней, она выступала против крепостничества и еще в начале своего правления пыталась склонить общественное мнение к его отмене. Однако она должна была признать, что элиты, на которые она опиралась, не были заинтересованы в изменении этих порядков. Поэтому она не стала продолжать этот важный реформаторский проект466. Ее комментарии к книге Радищева отражают опыт императрицы: по мнению Екатерины, дворяне-землевладельцы, которых коснется отмена крепостного права, не станут ни прислушиваться к рассуждениям Радищева, ни позволят себя в чем-либо убедить467. Кроме того, положение тех русских крепостных, которые подвластны хорошим господам, лучше, чем в других частях света468.
Эти замечания относятся к главе «Зайцово», в которой Радищев вкладывает в уста несчастного судьи аргументы в пользу права крестьян на сопротивление. Именно в изложенной там дискуссии, как полагает Екатерина, «изливается яд француской»469; право крестьян на сопротивление она не допускала. Злое деяние не дает права мстить деянием еще более злым. В крайнем случае она признавала право на самооборону при доказанной угрозе жизни470. Из весьма кратких заметок прежде всего видно, насколько высокой степенью угрозы, как она в целом считала, чреваты крестьянские восстания. Напоминанием о ее собственном соответствующем опыте могли послужить известия о крестьянских волнениях во Франции в июле и августе 1790 года, о «Великом страхе» (grande peur), которые были спровоцированы слухами о заговорах знати и мнимой угрозе со стороны разбойников и вызвали кризис внутренней безопасности Франции.
Чтобы показать российской публике, особенно дворянству, такие побочные эффекты революции, которую публика восторженно приветствовала, летом 1790 года в столичной прессе беспрепятственно разрешалось публиковать сообщения о «анархических» крестьянских волнениях471.
Ода «Вольность», фрагментарно включенная в «Путешествие», была однозначно воспринята Екатериной как революционная. Строки, повествующие о казни правителя, она понимала как выпад против своей собственной персоны, даже если речь в них шла об английской гражданской войне, что, судя по ее комментарию, она вполне осознавала. Поскольку она увидела угрозу своей личной безопасности как монарха, она приказала детально допросить Радищева о содержании оды и выяснить ее авторство472.