Страница 38 из 69
Действующие лица предстают здесь не как подданные, а как наделенные правами граждане, чьи действия оправдываются естественным («природным») правом. Уже по времени возникновения оды историческим ориентиром для нее не могла служить Великая французская революция. Скорее на эту роль могли претендовать религиозно окрашенная английская гражданская война между сторонниками короля и парламента (1642–1649), а также Американская революция, то есть отделение американских колоний от Британской империи и последовавшая за ней война, в изложении аббата Рейналя435. На момент работы над одой и романом в качестве исторического прецедента казни монарха могло служить только отсечение головы Карла I Стюарта (1600–1649); процесс и казнь Людовика XVI были еще впереди (январь 1793 года). Именно этот отрывок в романе Радищева указывал на риски, которым подвергаются правители, игнорирующие законные потребности своих подданных в безопасности и свободе.
Содержательно, формально и лингвистически разнородные пассажи романа связаны посредством комментариев повествователя от первого лица, описания его эмоционального мира, а также его реакций на наблюдения и опыт, приобретенные во время путешествия, или на чтение вымышленных документов, которые Радищев включил в текст. При этом впечатления от российской социальной действительности противопоставляются принципам, которые Екатерина II положила в основу своего «Наказа» 1767 года. Явным образом ссылка на «Наказ» дается для темы цензуры и свободы мнений436. Мнимая цитата из «Наказа» помещена непосредственно перед местом в романе, за которым следуют выдержки из оды «Вольность»: «Но я очень помню, что в Наказе о сочинении нового уложения, говоря о вольности, сказано: „вольностию называть должно то, что все одинаковым повинуются законам“»437. Здесь Радищев, однако, как указывает Кристоф Шмидт, возможно, неверно истолковал438 или же неверно интерпретировал439 слова императрицы, поскольку она четко определяла свободу следующим образом:
Вольность есть право все то делать, что законы дозволяют; и, если бы где какой гражданин мог делать законами запрещаемое, там бы уже больше вольности не было; ибо и другие имели бы равным образом сию власть440.
Кроме того, в своих рассуждениях о законах в «Наказе» Екатерина связывала понятия «вольности» и «безопасности»:
Государственная вольность во гражданине есть спокойство духа происходящее от мнения, что всяк из них собственною наслаждается безопасностию; и, чтобы люди имели сию вольность, надлежит быть закону такову, чтоб один гражданин не мог бояться другого, а боялись бы все одних законов441.
С ее точки зрения, безопасность была необходимым предварительным условием свободы. Одновременно императрица очертила рамки, в пределах которых индивид мог самореализоваться, ограниченный страхом перед (ею изданными) законами. Теоретически такая гарантия вроде бы охватывала все сферы жизни. Однако Радищев недвусмысленно поставил это под сомнение, опровергнув тем самым и притязания императрицы на статус просвещенной, доброй (а следовательно, легитимной) правительницы. По контрасту с художественно изображенной Радищевым действительностью от императорского великодушия мало что оставалось. Законы не могли обеспечить безопасность, как ее определял «Наказ», если индивид не был также защищен от произвола. Тогда как широкие слои крестьян страдали от произвола своих владельцев-дворян.
На этом фоне именно эксцессы крепостного права становятся главным предметом изображения в романе: так описываются примеры экономической зависимости крепостных крестьян (глава «Любани»). В некоторых местах Радищев, ссылаясь на произведение Гийома Томаса Франсуа Рейналя (1713–1796) «Histoire des deux Indes»442, сравнивает эксплуатацию крепостных с порабощением коренного населения Южной Америки, которое было вынуждено производить предметы роскоши для европейских высших классов. Через эту ассоциацию читателю предлагается рассматривать широкие слои российского населения как объект колониальной политики, превратившей Российскую империю в восточную деспотию (главы «Хотилов» и «Пешки»)443. Таким образом, вновь ставится под сомнение принадлежность России к Европе444.
Радищев связывает свое описание крепостничества с предупреждением о крестьянских восстаниях, в том случае если злоупотребления не будут устранены и, что главное, так и не проведут необходимые реформы:
Смерть и пожигание нам будет посул за нашу суровость и бесчеловечие. И чем медлительнее и упорнее мы были в разрешении их уз, тем стремительнее они будут в мщении своем. Приведите себе на память прежние повествования. Даже обольщение колико яростных сотворило рабов на погубление господ своих! Прельщенные грубым самозванцем, текут ему вослед и ничего толико не желают, как освободиться от ига своих властителей; в невежестве своем другого средства к тому не умыслили, как их умерщвление. Не щадили они ни пола, ни возраста. Они искали паче веселие мщения, нежели пользу сотрясения уз445.
С точки зрения Радищева, освобождение крестьян было абсолютно необходимым для поддержания политического порядка, в то время как отказ от него порождал недовольство и волнения, которые легко можно было направить против правительства. Здесь Радищев намекал на произошедшее несколькими годами ранее восстание Пугачева и подобные события из русской истории, в которых самозванцы использовали недовольство крестьян для достижения своих собственных политических целей. Чтобы еще больше подчеркнуть угрожающую ситуацию, он позволяет возмущенному рассказчику описать помещичий произвол, насилие, телесные наказания и сексуальные домогательства (главы «Спасская полесть» и «Едрово»), а также продажу с аукциона крепостных и вызванную этим разлуку семей (глава «Медное»).