Страница 29 из 69
В какой мере за использованием имевшей опыт и представление о политике308 принцессой понятия «общественная безопасность» стояли ее собственные размышления, по одному этому примеру вряд ли можно судить. Однако в любом случае ясно, что она знала это понятие и использовала его309, а также что она, вероятно, понимала под ним порядок устройства всего государства, как подданных, так и существующих институтов. В одной из приведенных ранее цитат было показано, что она использовала также понятие «Sûreté de l’Etat» («государственная безопасность»)310; однако остается открытым, считала ли она эти понятия общественной и государственной безопасности синонимами или же связывала с ними разные конкретные значения311. В любом случае примечательно и то, что в этом письме она явно более рассудительно и более отстраненно относится к возведенному позднее в ранг доктрины идеологическому постулату (или предположению) о неразделимости государя и народа312. Даже если ей, несомненно, хотелось верить в преданность подданных царя, ей все же казалось возможным, что «народ» (peuple) и особенно элита обратились против государя, даже если они тем самым, по мнению Марии Павловны, нанесли удар собственному благодетелю. Опять же, по отдельному примеру невозможно судить, насколько продуманно и тонко Мария Павловна подбирала использованные здесь слова и понятия. В целом, однако, можно достоверно утверждать, что она была менее склонна к эмоциональному увлечению идеологиями и догматическими доктринами, чем ее братья или младшая сестра Екатерина Павловна, умершая в 1819 году313.
В этом контексте, когда Мария Павловна обращается к теме доверия, утраты и неуверенности, характерной чертой ее писем становятся отсылки к фамилиям и судьбам отдельных личностей. Действительно, в восстание были вовлечены многие известные семьи, а после его подавления они оказались скомпрометированы. По этому поводу Мария Павловна заметила: «Как мучительно положение столь многих причастных лиц и их семей, и какова перспектива все потерять; горе от всего этого, должно быть, царит крайнее»314.
Положение этих причастных семей она действительно считала крайне затруднительным, даже ужасным: «В нашем обществе положение этих несчастных семей, полагающих, что их ввели в заблуждение или нравственно развратили, должно быть поистине ужасно»315.
Поэтому она попросила мать рассказывать ей об этом316. Спрашивая о судьбе этого круга лиц, она даже неоднократно настаивала: «Прошу Вас ответить только по одному пункту и рассказать мне, как себя ведут семьи обвиняемых?»317
Задавая этот вопрос, принцесса руководствовалась не только гуманным порывом сочувствия. Как будет более подробно показано ниже, она связывала с ним важные соображения политического характера. Кроме того, ей также было важно обрести ясность прежде всего в отношении своих знакомых. Поэтому принцесса снова и снова интересовалась отдельными именами318 – осознав, что вовлеченными в восстание оказались самые близкие круги ее петербургского общества. Следующий отрывок из письма показывает, какая сеть причастных лиц складывалась в силу родственных отношений между приближенными к двору:
Правда ли, что мадам де Лаваль, ее дочь, мадам фон Лебцельтерн, другая ее дочь, княгиня Трубецкая, и сестра князя Трубецкого, графиня Потемкина, оказались скомпрометированы этим прискорбным делом? Не могу в это поверить, но об этом говорится в письмах из Дрездена319.
Легко представить, что при написании этих строк принцесса вспоминала свои последние встречи с упомянутыми аристократками. 1 февраля 1826 года Мария Павловна писала матери:
Письмо Софи Волконской меня очень тронуло и растрогало; для меня было благом получить его, ибо мне не суждено видеть своими глазами то, о чем она сообщает. Поэтому мне приходится использовать все, что я могу узнать, при том что я никогда не буду знать достаточно320.
Здесь Мария Павловна не только сетовала на свою неутоленную потребность в информации; получение письма от Софьи Волконской могло действительно иметь для принцессы большое значение, поскольку младший брат Волконской, Сергей, оказался одним из лидеров Северного общества декабристов321. Говоря о Сергее Волконском, Мария Павловна заявила 8 февраля, что почти не удивилась, обнаружив его имя среди имен участников восстания322. Ее высказывания о князе не содержали никакой по-настоящему новой, существенной информации, тем более для адресатов ее писем, находившихся в Петербурге. Тем больше оснований видеть в этом психологическую попытку Марии Павловны справиться с возникшей неуверенностью и вернуть себе независимость в анализе происходящего, задним числом конструируя знание из уже имеющихся представлений и оценок, хотя бы в виде утверждения о том, что за определенными лицами якобы и ранее уже замечалось деструктивное поведение323.
В случае с князем Волконским Мария Павловна также настаивала на своем вопросе о том, как обстоят дела у семей участников восстания: «Мой второй вопрос возвращается к поведению и общему настрою семей обвиняемых: каково оно и как оно проявляется?»324
Мария Павловна считала данный вопрос насущно важным и особо подчеркнула это в письме к матери: «Этот предмет кажется мне достаточно важным, чтобы привлечь к нему Ваше внимание»325.