Страница 27 из 69
На самом деле это быстро подавленное восстание само по себе было лишь верхушкой айсберга, видимым проявлением подспудного и результатом остававшегося доселе незамеченным процесса, который Мария Павловна сразу же посчитала гораздо более масштабным и угрожающим. Ее размышления, не дававшие ей теперь покоя в далеком от России Веймаре, не делали исключения – как уже было показано в отношении бывшего центральной фигурой Александра I – даже для самого близкого круга ее доверенных лиц.
В конце января 1826 года в письме к матери она поделилась предположением о том, что императрица Елизавета Алексеевна, жена Александра, могла знать некоторые подробности. Ей не казалось маловероятным, что в состоянии болезни Александру хотелось делиться имевшимися у него опасениями:
Меня часто посещала мысль, не была ли императрица Елизавета осведомлена о некоторых подробностях; весьма возможно, что он делился ими с нею во время болезни, ибо эти мысли, несомненно, сильно его тревожили, и, быть может, этим объясняется один из отрывков ее письма к маркграфине290, что мне показали: мне он был совершенно непонятен291.
Мысли Марии Павловны снова были сосредоточены на Александре, причем теперь она думала и о тех, с кем он находился в самом тесном контакте. В том же письме далее говорилось: «Таким образом, Дибич в Петербурге, он тоже, должно быть, осведомлен о том, что знал наш ангел»292. Именно Иван Иванович Дибич дежурил у смертного одра Александра в Таганроге293. Такие подробности, очевидно, уже были известны Марии Павловне. По ее письмам видно, как ей хотелось бы самой расспросить этого человека и как ей, находясь в Веймаре, вместо этого приходилось довольствоваться сбором информации по крупицам.
Была ли сама Мария Павловна заранее поставлена в известность о предполагаемой передаче престола Николаю, трудно установить по письмам, проанализированным для написания настоящей статьи. В письме матери от 22 декабря 1825 года она писала:
Вы удостоили меня рассказом о столь достойном поведении Николая, я, подобно Вам, благословляю его, оно соответствует тому совершенному образцу, который был у нас перед глазами (имеется в виду покойный Александр. – Ф. Ш.). Но, дорогая матушка, не скрою от Вас, что ожидаю чего-то столь же благородного от Константина, который пожелает почтить волю того, кого мы оплакиваем: из Берлина и Дрездена уже распространяется слух о его отказе от короны. Говорят, что он послал Михаила передать свои намерения, а сам не покидал Варшаву. Я полагаю, что они будут стремиться превзойти друг друга и оба явят себя одинаково достойными как всеобщего восхищения, так и памяти того, кого мы любим. Пусть эта великодушная борьба породит в Вашем сердце только чувства удовлетворения, а не затруднения, чтобы Вам не пришлось ничего решать в трудном выборе столь значимых судеб; пусть они решатся сами собой, и Вам останется лишь благословить их!294
И далее 28 декабря (когда она еще ничего не знала об уже произошедшем восстании):
В сей сложной ситуации мне видится рука Божья, которая явит миру две личности столь блистательным и столь новым образом, что Россия научится почитать и одного, и другого, каким бы ни был исход сей великодушной борьбы. Ибо [иметь доверие и уважение] важно для отечества после столь тяжкой утраты, как та, которую оно понесло <…>: это еще одно свидетельство Божьего покровительства для этой страны, и мы должны быть за него благодарны295.
Самая вероятная трактовка, возникающая после первого ознакомления с содержанием этих писем, заключается в том, что принцессе в Веймаре действительно что-то было известно заранее296, но, как и все члены семьи, она не ожидала, что это произойдет так рано. Поэтому на данный момент ситуация казалась ей неразрешенной, и она настоятельно просила свою мать точно воспроизвести все, что произошло с момента получения известия о смерти Александра, а также прислать списки важнейших документов, особенно тот, который называли «его завещанием» (подчеркнуто в письме!)297. Повсеместно звучащие в ее письмах удивление и потрясение связаны, скорее всего, не с первыми слухами об отречении Константина от престола, а с внезапным ударом судьбы – смертью Александра.
Однако из писем однозначно следует, что Мария Павловна не предвидела кризиса легитимности, а тем более восстания и угрозы безопасности в результате смены монарха у себя на родине. С одной стороны, она твердо верила в регулирующую силу Божественного провидения, что прослеживается во всех отрывках и что для Марии Павловны было реальным, важным фактором на протяжении всей ее жизни298; с другой стороны, будучи патриоткой России, она была убеждена в верности и постоянстве, более того, в пресловутой терпимости русских подданных и их способности переносить страдания. Находясь в далеком Веймаре, она представляла себе, что после смерти императора в ее стране воцарились умиротворение и тишина; употребляя понятие «нация», она подчеркивала единодушие чувств и привязанность к царской семье всех слоев населения: «Как чудесно видеть царящие в России чувства и наблюдать, в какой тишине и спокойствии проходит это печальное время. Да благословит Господь [эту] нацию!»299
Такое идеализирующее представление было, несомненно, нужно ей и для собственного утешения. В день восстания (о котором она не могла догадываться) она писала матери: «Я рада обнаружить своих добрых русских такими, какими я их всегда понимала: их выбор – скорбь и верность. Они спокойны, несмотря на серьезность текущего момента»300.