Страница 18 из 69
Денис Анатольевич Сдвижков Семантика безопасности в России в XVIII–XIX веках в сфере частной жизни185
Я рассмотрю концепты «внутренней» безопасности в истории соответствующих ключевых понятий. Так же, как в статье Ингрид Ширле из настоящего сборника, здесь будут использованы подходы исторической семантики/истории понятий. Однако в моем тексте «внутреннее» подразумевает не разделение на внешне- и внутриполитическое, а, формулируя кратко, разницу между физической и «метафизической» безопасностью. Я рассматриваю главным образом Россию XVIII–XIX веков, но подобный анализ был бы немыслим без предыстории и сравнения с западноевропейским окружением.
Понимание того, что такое «безопасность», исторически детерминировано. Оно оформляется в восприятии настоящего и проецируется в реализации безопасности как идеала на будущее: в первоначальном смысле безопасность, латинское se-curitas означает «без-заботность»186. Из сферы частной жизни понятия переносятся на общежитие: в случае семантики «безопасности» это происходит очень рано, и вся дальнейшая история понятия проходит в обеих сферах параллельно, пусть и не вовсе независимо друг от друга.
Жан Делюмо в своей ставшей уже классической работе о «страхе на Западе» убедительно показал, насколько выдающуюся роль сыграли страхи в социальной и культурной истории187. Однако он рассматривал коллективный страх как феномен главным образом Средних веков и раннего Нового времени. Тогда как Новое время, согласно ему, напротив, представляет собой эпоху в общем и целом растущей безопасности188. В настоящей статье речь пойдет как раз о тех страхах, которые имманентны эпохе модерна и появились вместе с крушением традиционной статичной картины мира: новое ощущение бесприютности в слишком быстро меняющейся эпохе, боязнь непредсказуемости будущего и обострившийся экзистенциальный страх перед небытием.
Мы будем говорить о понятиях, представлявших собой своего рода трансцендентную «страховку» от таких базовых страхов. Особенность понятий о безопасности в том, что, являясь нормативными, обращенными в будущее, они в то же время не воплощают «горизонта ожиданий» в классическом понимании истории понятий Райнхарта Козеллека189. Поскольку «стремление к безопасности» как раз «нацелено на то, чтобы преодолеть непредсказуемость будущего»190. Из этого вытекает основополагающее, постоянно присутствующее и в современных общественных дискуссиях противоречие между безопасностью и свободой: цена свободы – отсутствие безопасности, и наоборот.
Дискурс безопасности в европейском пространстве развивался в целом по следующим линиям:
– Ключевой содержательный вопрос: что именно понимали под состоянием «без-заботности»/se-curitas, каковы были его характеристики и формы. Семантика в этой сфере, с одной стороны, связана с понятием «счастья». С другой стороны, важна связь со «страхом», в том числе «страхом Божьим».
– Поиск источников и пути путей реализации идеала securitas: это мог быть завет или соглашение с высшими силами, которые должны гарантировать покой и безопасность. В обмен требовались духовные или материальные усилия подзащитного. Состояния «беззаботности» можно, однако, достигнуть и, наоборот, отказавшись от зависимости от внешнего мира. Для дальнейшей истории понятия важно существующее в этой связи различение между «внешней» безопасностью, понимаемой как покой общества/государства, и «внутренней» безопасностью индивидуума.
– Семантика безопасности в европейской культуре развивалась на общем фундаменте Античности и христианства, хотя и с существенными временными и пространственными вариациями. Применительно к российскому раннему Новому времени это прежде всего метафорика «покоя» и «тишины»191. Для социального общежития эта метафорика играла также существенную роль (см. текст Ингрид Ширле), поэтому она закономерно оказалась в центре следующих ниже рассуждений.
Исторически семантика покоя/тишины восходит к иудейско-христианской традиции Декалога, к ветхозаветному субботству. Безопасность определяется не только негативно как отсутствие страха/опасности, но и позитивно, как альтернативная форма существования. Последняя описывается парадоксальной для модерна формулой «активного», или «деятельного», покоя, служащего ступенькой к конечному блаженству. В новозаветной традиции покой приобретает выраженный трансцендентный характер: земной покой, который в Ветхом Завете, как, собственно, и в модерне, отождествляется с благосостоянием, в Евангелии прямо назван «безумием» (Лк 12: 19–21).
Другая традиция идет от Античности. Законченное выражение она находит в стоицизме. Покой и счастье здесь идентичны, а безопасность определяется негативно, как отсутствие опасностей, собственно «без-заботность». Европейское Средневековье артикулировало обе традиции в относящихся к безопасности терминах tranquillitas, securitas, requies.
Наконец, в модерне безопасность обретает черты, как выразился Мартин Хайдеггер, «бегства под крышу публичного» («Flucht in das Zuhause der Öffentlichkeit»)192: «Я» индивидуума проецировалось на новые коллективные идентичности – Общество, Государство, Нацию, позволяя преодолеть конечность существования каждого в отдельности.
В сравнении с идеально-типической историей безопасности в Западной Европе, в России остаются невыраженными прежде всего правовые аспекты безопасности193. Характерным образом, собственно понятию безопасность в «Словаре русского языка XI–XVII вв.» отведено лишь несколько строчек, причем все примеры там относятся к текстам на исходе XVII века194. Тогда как покою в том же словаре выделены целых пять страниц с отсылками начиная с XI века. Одним и тем же термином покой в русском языке передавались все нюансы греческих и латинских терминов, касающихся как «внутренней», так и «внешней» безопасности. Еще в середине XVIII века покой выступал в качестве общего понятия: «Тишина и мир суть одно значащие слова, потому что оба они означают покой»195.