Лепестки Любви

Глава 18. Каждый день

Я начала приходить в чайную каждый день.

Я чувствовала что без этих встреч день будет серым, унылым, лишенным чего-то важного.

Утром — колокольчик над дверью. Он поднимает голову. Улыбается. Сердце делает кульбит.

Я сажусь за столик у окна.

Он приносит чай.

Пальцы встречаются на чашке. Он не убирает руку сразу. Я не отдёргиваю. Секунда. Другая.

Потом он идёт за стойку.

А я пью чай и улыбаюсь в кружку.

Когда никого нет, он садится напротив.

Не спрашивает разрешения. Просто — садится.

— Как проект? — спрашивает он.

— Какой?

— Новый. Ты же всегда над чем-то работаешь.

Я улыбаюсь.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу по глазам. Когда ты работаешь — они светятся.

Я смотрю на него.

— А у тебя? Твои глаза светятся, когда ты завариваешь чай.

Он чуть наклоняет голову.

— Это просто работа.

— Нет, — говорю я. — Не просто.

Он молчит.

Но я вижу — ему приятно.

На пятый день я приношу альбом.

Не для того, чтобы рисовать его. Честно. Просто — работать.И неважно, что набросков Чанхо там больше, чем рабочих чертежей.

Чанхо за стойкой. Я за столом.

Иногда я поднимаю голову и смотрю на него. Иногда он смотрит на меня.

Наши взгляды встречаются. Он не отводит первым. Я — тоже.

Потом кто-то из нас улыбается. Если это Чанхо, мое глупое сердце начинает биться сильнее. И мы возвращаемся к своим делам.

На седьмой день он был непривычно хмурым.

— Почему ты стала артефактором? - спросил, опускаясь на уже привычное место напротив меня.

Я вздохнула. Не сказала бы, что этот вопрос мне приятен.

— Наверное из-за Учителя. - повертела в руках чашку, - Если бы он не понял, что у меня талант к артефакторике, скорее всего сейчас я.. была бы никем. - пожала плечами.

— Почему ты так думаешь? - его пальцы дотронулись до моей руки.

— Не знаю. Я ничем не интересовалась, была довольно апатичным ребенком. - перевернула руку, подушечки наших пальцев соприкоснулись друг с другом.

Я убрала руку, немного смутившись.

— Мы с учителем встретились на фестивале в средней школе. - прикрыла глаза, вспоминая.

— На каком фестивале? — спросил он тихо.

— Обычном. Школьном. С конкурсами, стендами, едой. Я сидела на скамейке и думала, что всё это не для меня. Думала, зачем вообще пошла на этот фестиваль.

— Ты часто так думала?

Я усмехнулась в ответ.

— Сейчас это уже не играет роли, я выросла.

Он молчал. Я чувствовала его взгляд — не давящий, принимающий.

— Учитель подошёл ко мне сам. Я не знала, кто он. Молодой ещё, лет тридцать. В смешной шляпе в виде лягушки, он выглядел как сбежавший аниматор с детского утренника. Он посмотрел на мои руки и сказал: «У тебя талант. Пальцы правильные. Приходи учиться».

— И ты пришла?

— Сначала подумала извращенец, - рассмеялась тихо, Чанхо улыбнулся в ответ. - Потом увидела его с завучем, он действительно искал людей с даром. После этого я сама к нему подошла. Назло себе. Чтобы доказать, что он ошибся. Что нет никакого дара и я могу дальше просто плыть по течению.

— А оказалось...

— А оказалось, что я что-то могу, — тихо сказала я. — Первый артефакт, который у меня получился, был кривой, почти бесполезный. Светился тускло и гас через пять минут. Но я смотрела на него и плакала. Потому что он работал. Потому что я сделала что-то сама.

Чанхо слушал, не перебивая.

— Учитель был строгим, — продолжала я. — Ругал меня за малейшие ошибки. Говорил, что артефакторика не терпит небрежности. Что если я хочу быть лучшей — должна работать в двадцать раз больше других. Но он же и хвалил. Редко, но так, что я запоминала каждое слово на годы.

— Он верил в тебя?

— Больше, чем я сама, — сказала я.

Я смотрела в окно. Время летело слишком быстро, утекало сквозь пальцы.

Еще вчера я рыдала навзрыд, держа холодную другу Учителя, наставника, друга, возможно даже больше отца, чем мой родной отец. Тело прошиб холод.

— Он погиб, — сказала я. — В мастерской. Взрыв. Несчастный случай.

— Ты не уверена?

— Не уверена, — признала я. — Я пыталась разобраться. Но всё указывало на случайность. А сердце не верило.

— Что говорит твоё сердце?

Я повернулась к нему.

— Что это было не случайно.

Он смотрел на меня долго. Потом взял мою руку.

— Ты поэтому стала сильной?

— Я не хотела быть сильной.

Молчание затянулось надолго.

На девятый день он рассказывает мне про разные вещи.

— Фрукт Юджа собирают осенью, когда плоды становятся золотистыми. Самые ароматные — те, что дольше всех висели на ветках. В них больше масла в кожуре. — он задумчиво смотрит в кружку. — Раньше их вручную отжимали, смешивали с мёдом и хранили в глиняных горшках. Чай получался густым, почти сиропным.

— Ты был там? — спрашиваю я.

— Давно, — говорит он. — В горах. Там, где растут эти деревья. Местные говорят, что одна чашка ююча в день, — и ты не заболеешь всю зиму.

— Туристическая легенда?

— Я проверял, — он чуть улыбается. — Работает.

Я смотрю на него.

— Ты был в горах один?

Он качает головой.

— Это было давно, — говорит он. В глазах какая-то застарелая боль, - Уже и не помню когда…

Я не спрашиваю. Не давлю.

Просто пью чай.

Он смотрит на меня.

— Ты не любопытная, — говорит он.

— Любопытная, — отвечаю я. — Но не в ущерб другим.

— Почему?

— Потому что ты расскажешь, когда захочешь. А я подожду.

Он долго молчит.

Потом берёт мою руку.

— Ты странная, — говорит он.

— Я знаю.

— Мне это нравится.

Он отпускает.

А мне кажется, что мир вновь взорвался, я сижу оглушенная его словами, а он просто встает и уходит за стойку.

В тот день я ушла почти сразу, чувствуя жар на пылающих от смущения щеках. И ощущая взгляд Чанхо, которым он меня провожал.

Я чувствую тепло на коже ещё долго.

На двенадцатый день в чайной почти нет посетителей.

Мы сидим за столиком у окна. Он рассказывает про пуэр. Я слушаю.

Входит женщина.

Пожилая, в садовом фартуке поверх тёплой кофты. Седая стрижка, морщинистые руки. В руках — маленький горшок с цветущей гортензией.

Я узнаю её.

Та самая. Которая подходила к Чанхо в парке.

— Чанхо, — говорит она. — Я принесла тебе гортензию. Моя отцвела, эта только распускается.

Он встаёт.

— Спасибо, — говорит он. — Поставлю на окно.