Страница 30 из 40
Судьбы империй и рождение Европы
Мы увидели, что имперские идеи кочевали из поэзии в прозу и обратно, из страны в страну, переваливали через Альпы, иногда в сопровождении конницы, иногда мирно. Италии, зажатой меж двух морей, в XI–XIV веках приходилось периодически выбирать меж двух мечей: папством и германскими императорами, сначала из Салической династии, затем из Штауфенов. Имея Рим в географическом сердце Апеннинского полуострова, она, не обладая политическим единством, в силу этого самого географического положения оказалась ареной многовекового противостояния наднациональных властей. Вакуум реальной власти привел здесь к формированию развитой городской цивилизации. Города же, в свою очередь ссорясь между собой и внутри себя, приучили поколения своих граждан мыслить политически, выбирая между папами и императорами для достижения собственных целей, как личных, так и клановых, групповых, коллективных240. Небезынтересно понаблюдать, как на эту ситуацию реагировала латинская словесность.
В начале 1320‑х годов Марсилий Падуанский (1275/1287–1342), замечательный североитальянский политический мыслитель, написал «Защитника мира», Defensor pacis. Это едва ли не самое оригинальное средневековое сочинение о соотношении духовной и светской властей241. Созданные позже «Малый защитник» (Defensor minor) и «Перенос империи» (De translatione imperii) призваны были закрепить и продолжить его основные положения242. Второй из этих текстов я недавно представил читателю в русском переводе243, надеясь, что это станет шагом к созданию давно назревшего свода важнейших памятников средневековой политической мысли, включая и сочинения Марсилия244. Не знаю, насколько мои надежды сейчас актуальны.
В конце второго раздела «Защитника мира» Марсилий сообщает, что собирается с исторической точки зрения разобрать переход империи от греков к германцам в специальном сочинении245. Это обстоятельство – хороший указатель на то, зачем это сочинение возникло. История всегда служила способом сконструировать настоящее за счет прошлого, и этот элементарный закон сопровождал историю – и мифологию – средневековой Римской империи со времен Карла Великого246. Более того, всякая картина, написанная кистью современного историка или средневекового хрониста, по определению служит самоидентификации сообщества, к которому этот историк принадлежит247. История как род знания есть рефлексия общества, а потому будет существовать, пока существует оно само248.
В первой четверти XIV века, на очередном витке сложных взаимоотношений между Империей и папством, закон этот действовал так же отменно, как и прежде. Так, понтифики, как минимум начиная с декреталии Venerabilem, изданной Иннокентием III в 1202 году, не сомневались, что постепенный «переход» или «перенос» империи, translatio imperii с Востока на Запад, не просто дело Церкви, но и свидетельство ее власти над светским государством сейчас и навеки. Поэтому в 1323 году, не желая признавать избрание Людвига Баварского и короновать его, Иоанн XXII указывал на дарование империи Карлу Великому Апостольским престолом как на действующий прецедент. Незадолго до него Бонифаций VIII заявлял, споря с Филиппом IV, что может сместить любого короля, как любого слугу, sicut unum garcionem. К тому же, добавлял он, все знают, что его предшественники лишили трона трех королей Франции, «как мы находим в наших хрониках, а они могут найти в своих»249.
Битвы о границах auctoritas и potestas, власти духовной и светской, велись в основном на юридическом поле, в риторике энциклик и булл, с использованием схоластической логики. Иногда они становились предметом специальных трактатов вроде написанного для юного Филиппа IV «Правления государей» Эгидия Римского или «Монархии» Данте. Но периодически споры возникали и в области исторической мысли. Прошлое как будто само напрашивалось на использование в настоящем.
Именно поэтому Марсилий, уже заканчивая свой главный труд, понял необходимость представить к этому проекту еще и историческую аргументацию. Он знал, что хронистика не может служить авторитетной основой в политической теории: к его времени та превратилась в самостоятельную, пусть и связанную с другими, область знания и одновременно стала орудием пропаганды в реальной политике. Приведем в качестве примера хотя бы «низложение» в 751 году майордомом Пипином Коротким Хильдерика, последнего Меровинга, «ленивого», но вполне законного. Современники Марсилия знали обстоятельства этого события как из относительно ранних первоисточников вроде Эйнхарда, так и из недавних энциклопедических сводов типа «Исторического зерцала» Винсента из Бове. Но если эти тексты утверждали, что папа Захария не самовольно низложил короля, а просто «одобрил» действия знати, то подобное свидетельство можно было трактовать как угодно: будучи историческим прецедентом, оно отнюдь не превращалось в прецедент юридический250. Возможно, понимая амбивалентность подобных аргументов в целом, Марсилий решил писать все же не историческое сочинение в строгом смысле, а трактат.
«Перенос империи» состоит из двенадцати глав. Автор не скрывал, что взял в качестве образца – и предмета полемики – «Трактат о состоянии и изменении империи» (De statu et mutatione imperii) пропапски настроенного шартрского каноника Ландульфа Колонны251. Назвав своего предшественника одновременно «почтенным» и «сатрапом»252, он метко указал и на гуманистический авторитет знатного оппонента, и на его политическую ангажированность. Опираясь на каноническое право, Ландульф доказывал нелегитимность притязаний на императорский трон Людвига Баварского и отстаивал интересы папы Иоанна XXII, пребывавшего в Авиньоне. Однако он не был просто рьяным папистом. В шартрской библиотеке он читал римских классиков, Боэция, «Поликратик» Иоанна Солсберийского, а своей любовью к Титу Ливию сумел поделиться в Авиньоне с юным Петраркой. Ему принадлежит также компилятивная «Краткая история» (Breviarium historiarum). Одним словом, его можно было считать весьма авторитетным историком и гуманистом.