Страница 2 из 51
Из темноты выплывает силуэт всадника. Конный едет мерным шагом, как видно никуда не торопясь, несмотря на неподходящее время для прогулок. Порывы ветра, налетая, поднимают полы его плаща, треплют гриву и хвост скакуна. Впрочем, фигура всадника настолько основательна и дышит таким спокойствием, что кажется, не только ветер, но даже песчаная буря или огненный шквал не вышибут его из седла.
Яркий отблеск луны отражается серебром от металла поручей. Капюшон толстого дорожного плаща закрывает лицо. Рукоять тяжелого меча, висящего за спиной, торчит из-за левого плеча. Большой круглый щит, окованный железом, приторочен к седельным сумкам.
Сомнений нет, это воин. Но кто он, почему один? Что делает в этой глухой темной ночной степи?
Дойдя до несчастного, валяющегося словно куча мусора на дороге, конь остановился. Наклонил свою большую морду к грязной руке, настороженно прядает ушами.
Всадник, похоже, не торопится слезать. Молча глядит вниз, перебирая поводья.
Мерно текут минуты. И вот слабый стон, больше похожий на шелест травы, доносится снизу. Дрожащая рука протягивается к всаднику. Человек, распростертый ниц, кажется, хочет что-то сказать. Наконец это ему удается.
– М-м… всадник, – молчание, – я умираю… помоги мне. – Он делает большие паузы, как будто собирается с последними силами для каждого слова.
– От чего же умираешь ты, несчастный человек? – Голос всадника приглушен капюшоном. Он не выражает никаких эмоций.
– От холода лужи, в которой я лежу… От темноты ночи, которой нет конца… От злой беды, что настигла меня…
Поднятая из лужи грязная рука бессильно падает обратно, подняв маленький фонтанчик брызг.
Всадник молчит. О чем он думает? Одному Богу известно.
– Так что за беда постигла тебя, грязный и мокрый человек?
Ответа не последовало. Вопрос утонул в вате безбрежной тишины. Безмолвный всадник, похоже, уснул в седле.
Ответ прозвучал, когда стало казаться, что его не будет.
– Это… все… зверь.
Опять тишина. Лунный свет мерцает на доспехах воина. Волны чернобыльника бегут в неведомую даль.
– Когда я был молод, – снова затеплился огонек жизни в луже, и дрожащий голос продолжил, – и только вышел на эту дорогу, я вознамерился пройти ее всю. Как бы длинна она ни была.
Я познал радость пути. Когда мои ноги гудели от усталости, я почитал это за высшее удовольствие. Потому что знал: это оттого, что я иду. Это оттого, что мои мышцы становятся крепче и их силы хватит, чтобы одолеть дорогу. А большего я не желал.
Три певчие птицы из моей родной стороны кружились над моей головой и пели мне знакомые песни, будя меня по утрам.
Я шел…
Так минул не один год. Пейзажи по сторонам примелькались. Ноги перестали болеть. А дороге не было видно конца. Песни трех певчих птиц будили в моей душе глухую липкую ностальгию. В этом мало приятного, знаешь ли.
Мне стало скучно.
А я все шел и шел. И вот когда мне стало совсем невмоготу, повстречал я на дороге старушку-чернавку, маленькую такую, сухонькую. Присели мы на придорожный камень. Тут я и поведал ей о своей беде.
– Что ж, – говорит чернавка, – беде твоей помочь можно. Попутчик тебе нужен веселый.
– Эва хватила! Да где ж его взять. Дорога-то пуста.
– А что тебе дорога? Такой попутчик всегда с тобой, как и в каждом. Внутри тебя, как в карете, едет. Есть у него гусли звонкие и колокольцы золотые, чтобы тебя в скуке твоей потешить.
– Врешь ты все, бабка, – говорю, – ежели он внутри меня сидит, так что ж ни разу знать о себе не дал?
Усмехнулась старуха и говорит:
– Оттого, милый, не слыхал ты попутчика своего, что разные вы с ним больно. Вот хотя бы на харчи свои посмотри. Тебе бы хлебушко да молочко свежее подавай. А вот он не таков. – И выжидательно так замолчала.
– Ну? – тороплю я.
– Дак ведь он мертвечинку все больше любит, без падали жить не может. – Меня так разом и скривило. Старуха же продолжала: – Ты сейчас по-своему питаешься, и он внутри тебя маленький и слабый. Колокольцами своими не звенит. Ежели услыхать его захочешь, кусок мясца гнилого проглоти…
Меня стошнило. Не выдержал я бабкиных издевательств.
А старуха знай смеется:
– Экий ты, милок, нежный! На-ка лопушок, утрись. Приспеет время, скука смертная так тебя припрет, всякого хлебнешь!
Вскочил я, палкой своей на чернавку замахнулся. Глядь-поглядь, а она уже в нескольких локтях от меня стоит и склабиться продолжает:
– Да ты палкой-то не маши, глупый. Не тебе со мной тягаться. Нужно бы проучить тебя, чтоб неповадно было старость обижать. Да уж ладно, не возьму греха на душу. Скажу слово нужное. Смотри дружка своего, попутчика-то, не перекармливай – станет большим, на волю попросится…
На том и пропала, карга черная. А ведь права оказалась.
Шел я еще долго, сколько, сейчас уж и не вспомню. И все о разговоре со старухой думал. Брешет, думал я, как сивый мерин.
Однако опять скука с ножом к горлу подступает, хоть волком вой. Уж и мысль о тухлятине не такой поганой показалась. Вроде и готов я уже на все. Да только где ее взять, тухлятину-то?
И не поверишь, убил я одну птичку певчую, что кружилась над моей головой и поутру славной песней будила. Подождал пару дней да и стал поедать ее по малому куску.
Сначала так противно было, что казалось иной раз, дно желудка своего увижу. Потом попривыклось. А звон колокольцев золотых да гуселек сладких, взыгравших внутри, хорошей наградой за страдания мне стал.
Хорошо играет попутчик, знай себе заливается. Только кормить его не забывай.
И так съел я всех птиц своих звонкоголосых, что кружились над моей головой от самой родной стороны. Никто не пел мне больше песен поутру, но и ностальгию по Отчизне не будил.
Так что наплевать мне на птиц было – замена уж больно хороша!
Только однажды ночью стало мне очень худо. Я упал и катался по земле от сильной боли, когда из моей глотки показался зверь. Разрывая мне рот, полез он наружу и вылез-таки целиком.
С тех пор никогда не вставало солнце.