Страница 17 из 44
Глава 11
Оля
Я молча наблюдала, как Кирсанов убирается на своей кухне. Интересно, он это впервые в жизни делает? Движения были немного неловкими, однако быстрыми и эффективными.
Первым делом он избавился от крупных осколков — собрал их щеткой в одну кучу и выкинул в ведро. Потом вытер лужу и выкинул тряпку. Потом долго пылесосил, не пропуская ни одного сантиметра пола. Наконец еще раз вытер пол — и вторую тряпку тоже выкинул.
— Всё, стекла больше нет, — сказал он, выходя из кухни, чтобы отнести швабру и пылесос в кладовку. — Можете вставать.
Света радостно спрыгнула со стула и забегала по кухне, сверкая блестками на своем оранжевом платье и размахивая пером.
Я тоже встала, наступила на больную ногу. Больно, конечно, хотя сейчас уже боль притупилась, могу потерпеть.
Аккуратно, чтобы не причинять себе еще большую боль, я дохромала до сумки, вытащила из нее запасные носки, надела их. И направилась было к островку посреди огромной кирсановской кухни. Надо было заняться завтраком наконец — голодного ребенка давно пора кормить, да и сама я уже голодная.
Но тут вернулся Кирсанов. Постоял в проходе, посмотрел, как я мужественно ковыляю по кухне, вздохнул.
— Сядь на место, — буркнул он, обгоняя меня решительным шагом. — Сам все сделаю.
— Нет, не надо.
Я нахмурилась и скрестила руки на груди. Это уже переходит всякие границы. Мне не нужна его помощь. Я не хочу быть ему во всем обязанной!
— Сядь, я сказал! — зарычал он.
— Не лычи на маму! — Света остановилась и погрозила ему пальцем. — Значит, так, — добавила она, задумчиво почесав нос. — Будем все вместе завтлак готовить. Ты, мамочка, садись, как тебе Юлий сказал. Ты будешь делать бутелблоды. Юлий, есть у тебя колбаска какая-нибудь вкусная? И тот вкусный хлебушек нам давай. А я…
Она снова задумалась.
— Я буду помогать. Юлий, мне надо неостлый ножик. Остлый нельзя, потому что я еще маленькая. А если неостлый, то можно. Я буду мазать масло на хлеб.
Кирсанов развернулся к ней всем корпусом.
— А еще какие будут указания, товарищ директор? — спросил он и почему-то даже не зарычал.
— Ты будешь нам всё плиносить, — объявила Света. — Что там у тебя вкусненького есть, всё неси на стол. И талелки всякие, чашки. И неостлый ножик. А еще сделай всем чаек. И посуду помоешь потом.
— Знаешь, Оля… — Кирсанов перевел на меня задумчивый взгляд. — Сперва твоя дочь поражала меня до глубины души. А теперь…
— А что тепель? — сразу заинтересовалась Света.
Он снова посмотрел на нее и вдруг улыбнулся.
— А теперь ты меня восхищаешь.
***
Мы действительно втроем занялись приготовлением завтрака — словно дружная любящая семья. Мы со Светой нарезали целую тарелку бутербродов с колбасой и сыром — вот что значит быть голодными. А Кирсанов сделал омлет на всех и заварил чай.
Потом мы вместе перешли в столовую, уселись за большой круглый стол и набросились на еду.
Светик включила режим почемучки и принялась долбить нас бесконечными вопросами. Почему снег идет? Почему то зима, то лето? Почему снежинки тают? Почему мороженое сладкое, а снег не сладкий? А когда уже Новый год? А что Дед Мороз мне положит под елку? А он только деткам подарки приносит? А почему? А тебе разве не обидно, мам? А тебе, Юлий?
Как ни удивительно, на ее бесконечные вопросы отвечал в основном Кирсанов, я только иногда вставляла свои реплики.
Сейчас, когда я больше не испытывала сильного физического дискомфорта — и наелась до отвала, и нога почти перестала беспокоить, если на нее не наступать — да, именно сейчас на меня вдруг обрушился дискомфорт душевный.
Самая настоящая хандра.
Кирсанов со Светой мило общались, а я не могла не думать о том, что они ведь… не чужие друг другу. Моя маленькая девочка так мечтала найти папу… и вот, пожалуйста, нашла.
Только это всё фикция. Это иллюзия, скоро она развеется без следа.
Потому что я ни при каких обстоятельствах не допущу, чтобы Кирсанов узнал, кем ему приходится Света.
Вчера, когда я замерзала в своей сломанной машине, о проблемах отцов и детей я, конечно, беспокоилась меньше всего. И даже когда мы приехали домой к Кирсанову, я не беспокоилась. Я вообще вчера далеко не сразу пришла в себя.
По-настоящему я осознала, что произошло, только сегодня утром, когда он сказал, что мы до самого вечера не сможем отсюда уехать.
Тогда меня и накрыло.
Я даже бухнулась на пол — ноги не хотели меня держать. То, что я испытывала, нельзя было назвать обычным испугом. Это была какая-то жуть, безысходность и невообразимая паника.
«Мы застряли тут до вечера! — билась в голове одна и та же истеричная мысль. — Слишком долго! Он будет все время рядом! А если он узнает, что Света — его дочь?!»
Мне было так жутко, что я даже уронила проклятый кувшин и разлила воду, потом еще и порезалась.
Как ни парадоксально, именно резкая боль в ноге меня и отрезвила.
Я сумела взять себя в руки. Напомнила себе, что для паники просто нет повода.
Ну откуда Кирсанов может узнать правду про Свету? Ему неоткуда это узнать.
Ведь сама я ему не расскажу. Ни при каких обстоятельствах.
Мне было видно в окно, что снег наконец-то кончился. Дороги скоро расчистят. Мы уедем отсюда. Все будет хорошо.
Раз ситуацию пока невозможно изменить, надо расслабиться и получать удовольствие. В конце концов, когда еще я смогу насладиться тем, как Света строит своего папашу? Да, скоро мы уедем отсюда. А значит, они с Кирсановым больше и не увидятся никогда.
— Юлий, я покушала, пола идти во двол, — тем временем заявила моя скромная девочка. — Ты обещал, что после завтлака со мной погуляешь.
— Я? Обещал? — поразился он.
— Ну а кто же? Пушкин? Пошли сколее. Нам с тобой еще снежную клепость стлоить и снеговика лепить.