Страница 1 из 13
Глава 1
Я никогда не думала, что страх может чувствоваться так же, как желание.
Спина прижимается к холодной дверце шкафа с медикаментами. Затылком я чувствую
металлическую ручку. А передо мной — он. Виталий Сергеевич Громов. Старший медбрат
реанимации. Мой личный ад в белом халате.
Он сделал всего один шаг. Всего один. Но этого хватило, чтобы воздух в ординаторской стал
густым, как сироп. Я не могу вдохнуть глубже — мешает его запах. Мыло, хлоргексидин и что-то
ещё. Что-то тяжёлое, мужское, от чего у меня немеют пальцы ног и почему-то начинает ныть низ
живота.
— Смотри на меня, — тихо говорит он.
Я поднимаю глаза. Это ошибка. Его глаза — серые, почти чёрные сейчас, с расширенными
зрачками. В них нет злости. Там что-то пострашнее. Там внимание. Полное, предельное внимание
ко мне. К моему лицу, к моим дрожащим губам, к тому, как вздымается моя грудь под форменной
блузой. Я чувствую, как ткань натягивается на сосках — они затвердели от страха или от
чего-то ещё. Я сама не понимаю.
Я знаю, как выгляжу. Размер 50–52. Мягкие бока, широкие бёдра, высокая грудь, которая
никогда не помещалась в стандартные халаты. Тонкая талия — да, она у меня есть, но её не
видно из-за всего остального. В школе надо мной смеялись. В колледже называли «наша
пышечка». Без злобы, но мне всё равно было больно. Я привыкла быть незаметной. Я привыкла,
что мужчины смотрят сквозь меня. Или — что ещё хуже — смотрят на мою грудь, а потом отводят
взгляд с брезгливостью, словно я сама виновата, что родилась такой.
А сейчас меня видит он. И не отводит взгляд.
Больше того — он рассматривает. Медленно. Сверху вниз. Я чувствую его взгляд на своей шее,
на ключицах, на том месте, где блуза натягивается на груди. И ниже — на талии, где бедро
расширяется под тонкой тканью брюк. Мне должно быть стыдно. Мне стыдно. Но между моих ног
становится влажно. Я сжимаю бёдра, надеясь, что он не заметит.
Он замечает всё.
— Две недели, — произносит Громов. — Две недели ты ходишь по реанимации, как привидение.
Пробирки бьёшь. Сегодня чуть не перекрыла подачу седативного на перфузоре — давление у
третьего пациента упало. Тётя Зина заметила вовремя, перекрыла систему и вызвала дежурного
анестезиолога.
Тётя Зина — пожилая медсестра с железными руками и добрым сердцем. Она стоит у поста,
поправляет очки и смотрит на меня с сочувствием. Потом переводит взгляд на Громова, качает
головой и тихо бормочет: «Ох, Громов, оставь ты девочку в покое. И так вся трясётся». Он не
обращает на неё внимания. Но я запоминаю этот взгляд.
Меня отстранили от поста на час. Громов наблюдал за этим молча, а потом сказал:
«Задержись».
Я зажмуриваюсь. Это правда. Утром я перепутала краны на системе. Замигал монитор. Пожилая
медсестра тётя Зина закатила глаза, но быстро всё исправила, пока анестезиолог не успел
вписать инцидент в журнал. А Громов появился через три секунды, проверил показатели,
поправил мою руку и посмотрел на меня так, словно прикидывал, на какой срок меня хватит. И
что он со мной сделает, когда этот срок истечёт.
— Я исправлюсь, — шепчу я.
Собственный голос звучит жалко. Писк. И этот писк почему-то возбуждает меня ещё больше.
Потому что я чувствую себя беспомощной. А он — сильным. Тот, кто может сделать со мной всё,
что захочет.
— Исправишься? — он усмехается. Не зло. Скорее устало. — Я не верю в «исправишься»,
Никонова. Я верю в дисциплину.
Он наклоняется ближе. Теперь я вижу тёмную щетину на его скулах, родинку над верхней губой,
шрам на брови. И губы. Сухие, плотно сжатые, но нижняя чуть полнее верхней. Я смотрю на его
рот и представляю, как эти губы коснутся моей шеи. Как они прикусят мою кожу. Я чувствую,
как между ног становится совсем влажно, и от этого у меня кружится голова.
— С сегодняшнего дня ты под моим личным контролем, — говорит он. — Будешь делать всё, что я
скажу. Без вопросов. Без «ой, я не умею». Поняла?
— Да.
— Смотреть в глаза, когда отвечаешь.
Я поднимаю взгляд. И тону. Глаза Громова — это бездонные колодцы. Я не вижу дна. Но вижу
там себя. Растерянную, раскрасневшуюся, с приоткрытым ртом, с бешено пульсирующей жилкой на
шее. Он смотрит на эту жилку. Я знаю. Я чувствую его взгляд как поцелуй.
— Ты боишься меня? — вдруг спрашивает он. Тише. Совсем тихо.
— Н-нет.
— Врёшь.
Его палец — длинный, с чисто остриженным ногтем — касается моего подбородка. Он не давит.
Просто поднимает моё лицо чуть выше. Я не смею дышать. Кончик его пальца шершавый. Я
закрываю глаза и представляю этот палец на своей груди. На своём соске. Между своих ног.
— Бояться меня — безопасно для такой, как ты, — произносит он, и в его голосе
проскальзывает что-то, похожее на... нежность? Нет. Не может быть.
Он отступает ровно на полшага. Я вдыхаю — судорожно, жадно. Моя грудь тяжело вздымается, и
я вижу, как взгляд Громова задерживается на вырезе. Дольше, чем нужно. Намного дольше. Там
ничего неприличного. Обычная медицинская блуза, пуговицы под горло. Но я чувствую этот
взгляд кожей. Соски становятся твёрдыми, как камешки. И я знаю — он видит и это.
— Иди, — бросает он, поворачиваясь к столу. — И запомни: отныне ты — моя головная боль. Я
сам решу, что с тобой делать.
***
Вечером, дома, я не могу заснуть.
Сначала я стою под душем двадцать минут. Горячая вода стекает по моей пышной груди, по
животу, по бёдрам. Я закрываю глаза и кладу ладонь туда, где всё ещё пульсирует. Я
представляю его руку. Его пальцы. Его голос, который говорит: «Смотри на меня».
Я не должна этого делать. Это стыдно. Это неправильно. Он мой начальник. Он старший
медбрат. Он, наверное, даже не помнит, как меня зовут.
Но я помню каждое его слово.
Я провожу ладонью по влажной коже, и в голове вспыхивает картинка: его широкие плечи, его
руки, которыми он поправляет аппараты. Сильные руки. Опытные руки.
Что эти руки сделают со мной, если он захочет?
Я вздрагиваю и выключаю воду. Нельзя. Нельзя думать об этом.
Но когда я ложусь в постель, завёрнутая в большое махровое полотенце, телефон на тумбочке
вибрирует.
Сообщение от неизвестного номера.
Я открываю — и сердце падает в пятки.