Муаллим

— Изучаю проект поправок в закон об образовании, — ответил Максим. — Друг из министерства прислал. Честное слово, составителя этого документа нужно пристрелить. Представляешь, они хотят ввести новую методику расчета эффективности городских школ. По ней, чтобы результат считался удовлетворительным, школа должна набрать восемьдесят баллов. Я бегло прикинул наши показатели и отгадай, сколько баллов у нас.

— Сорок два, — не задумываясь ответила Марина.

— Почему сорок два? — удивился Максим.

— Потому что это ответ на главный вопрос жизни, Вселенной и всего такого, — сказала Марина.

— В смысле? — Максим догадался, что слова девушки явно были отсылкой к чему-то, но к чему именно он не знал.

— «Автостопом по галактике» ты, похоже, не читал, — констатировала собеседница.

— Ты вообще о чем сейчас говоришь?

— О том, что не надо всерьез относиться к таким цифрам, — улыбнулась Марина и тут же сменила улыбку гримасой недовольства. А в её голосе отчетливо зазвучало раздражение. — Все эти рейтинги, показатели успеваемости и прочие шкалы — лишь обыкновенные бессмысленные казенные метрики. Их придумали напрочь оторванные от реального образования люди, ни дня не стоявшие у доски и понятия не имеющие, как на самом деле живет школа.

— И не поспоришь, — тихо согласился Максим, снова уставившись в бумаги.

Директор понимал, о чем говорила Марина. За последние несколько месяцев Максиму довелось вдоволь пообщаться с чиновниками, контролировавшими работу городских школ и воочию убедиться, что большинство из них плохо осознавало истинные проблемы и чаяния педагогов и школьников. Для своих суждений и умозаключений эти столоначальники как будто специально брали на вооружение самую топорную, подчас напрочь абсурдную, логику.

Мужчина вспомнил о критериях «успешности» школ, которые на недавнем собрании директоров озвучил глава местного Управления образования.

«Если средний бал учеников за экзамене по алгебре окажется слишком низким, значит, преподаватель плохо справляется со своей работой, — на полном серьезе заявил тогда чиновник. — Если школа не побеждает в городских образовательных соревнованиях, значит, преподавательский состав недостаточно компетентен. Если выпускники после окончания школы решают не продолжать обучение в колледжах и университетах, значит, руководство учреждения плохо замотивировало своих подопечных на учебу».

Подобные нерадивые управленцы всегда стремились свести смысл работы школы к так называемым показателям — количеству отличников, процентному уровню успеваемости учеников и прочим сухим цифрам, которые, на самом-то деле, мало о чем говорили. Такой примитивный подход был объясним: чиновникам хотелось легко и однозначно оценивать эффективность образовательных организаций, без каких-либо условностей и полутонов. И цифры годились для этого лучше всего, ведь цифры никогда не умели врать.

Но цифры всегда умели недоговаривать.

Стоило Максиму лишь немного окунуться в образовательную среду, собственноручно пощупать её изнутри, «прочувствовать специфику», как сказал бы профессиональный менеджер, и он моментально понял простую, элементарную истину, которая тем не менее плохо доходила до ведомственных работников системы образования.

— Школа — это не про эффективность, — зачем-то вслух произнес Максим.

— Да, — подхватила Марина. — Здесь глупо пытаться мерить линейкой успехи и неудачи. Как они хотят измерить воспитание детей? Внимание и заботу, которые дают им преподаватели. Как оценить атмосферу, которую создают педагоги в своих школах?

Марина говорила, не скрывая эмоции. Как и многие учителя она всем сердцем любила свою работу. И терпеть не могла, когда посторонние люди пытались приравнять её ремесло к обычному механическому труду вроде вытачивания болванок на станке, оцениваемому по количеству сделанных деталей.

— И всё же тамошние чудики судят о наших достижениях именно по этим критериям, — вздохнул Максим и постучал пальцем по одной из лежавших на столе бумаг. — Конечно, такие параметры оценки не совсем адекватные, но и мы должны уметь смотреть правде в глаза — успеваемость наших учеников-лоботрясов оставляет желать лучшего. Наша школа — не Итон и не Гарвард, а обычное, заурядное образовательное болотце, наполненное заурядными учителями и такими же заурядными учениками.

— Жестко, — Марина покачала головой и хмуро посмотрела на Максима. — Но справедливо. Ты прав, не нужно строить иллюзий. Большинство здешних педагогов — пожилые люди, перетертые системой образования. Львиная их доля уже давно выгорела дотла, работает по инерции и рада бы отправиться на пенсию, да вот только нынешних пенсионных выплат им хватит разве что на квартплату. Да и заменить этих людей просто некем. Разбавить школу свежей кровью — задача не из легких. Молодежь неохотно идёт в нашу профессию. Зачем, если здесь нет ни денег, ни перспектив, а только возможность получить нервный срыв от непомерной нагрузки вместе с порцией хамства и каждодневной критики? И даже те немногие, кто всё же отваживаются стать учителями, как правило, быстро сбегают прочь, стоит им столкнуться с реальностью. Да и разве может быть иначе, если вместо своей главной задачи — обучения детей — молодым преподавателям с первого же дня приходится терпеть потоки упреков и претензий от всех подряд и в промышленных масштабах заниматься никому не нужной белибердой: писать бессмысленные бумажки, впустую торчать на бестолковых совещаниях и биться за пресловутые «показатели эффективности». Едва ли в педагогических колледжах и университетах студентам когда-нибудь начнут рассказывать всю правду о работе учителя. И это даже хорошо. Ведь если подобное вдруг случится, то в школах не останется ни одной живой души.

Максим, не перебивая, слушал монолог Марины, которая вдруг решила в сердцах излить то, что накопилось у неё на душе.

— Ну что, полегчало? — спросил Максим, когда собеседница, наконец, закончила говорить.

— Немного, — выдохнула женщина. — Прости, пожалуйста, что разразилась жалобами. Видать, опостылела мне эта несуразица.

— Не бери в голову, — отмахнулся Максим, после чего недолго помолчал, а затем задумчиво повторил сказанную Мариной фразу. — «Опостылела мне эта несуразица»… Я и слов таких, кажется, не знаю. Слушай, а ты точно не в девятнадцатом веке родилась?