Муаллим

Максим хладнокровно показывал сидевшим напротив школьникам фотографии своих друзей, с которыми провел детство в Таджикистане. Мужчина давно хранил эти старые снимки. Сначала они лежали в коробке среди других его вещей, позднее — в оцифрованном виде перекочевали на жесткий диск компьютера, а затем — в память смартфона. Иногда, в трудные моменты жизни, когда всё шло наперекосяк, Максим открывал эти фотографии и внимательно вглядывался в лица близких людей, большинства которых уже давно не было в живых. Воспоминания об их судьбах помогали Максиму трезво оценивать окружающий мир, различать настоящие беды и мелкие неурядицы, не предавать значения житейским невзгодам. Образы этих друзей часто напоминали Максиму о ценности его собственной жизни. И этого напоминания было достаточно для того, чтобы двигаться дальше и преодолевать любые трудности.

Без всякого стеснения, грубо и прямолинейно Максим вывалил истории об их искалеченных судьбах на сидевших напротив него учеников в надежде, что чужие трагедии помогут этим детям смотреть на окружающий мир без лишних глупых иллюзий. И попытка Максима возымела успех. С каждой новой фотографией лица учеников становились всё более серьезными, вместо безучастности и безразличия у них в глазах проступали сожаление, сострадание и грусть.

— Все эти ребята стали жертвами одного-единственного вооруженного конфликта — гражданской войны в Таджикистане, — сказал Максим, убирая телефон в карман. — Наверное, по сравнению с Великой Отечественной войной она действительно может казаться мелкой. Вот только могу с вами спорить на что угодно — убитым людям было абсолютно пофиг, мелкой ли выглядела та война или крупной.

Директор ловко соскочил со стола, стремительно подошел к доске и взял в руки кусок мела, тут же осыпав белой пылью свой дорогой пиджак.

— Тогда погибло сто пятьдесят тысяч человек, — Максим крупно вывел мелом на доске цифру с четырьмя нулями. — Дерья…

Резким росчерком Максим нарисовал белую горизонтальную полоску.

— Асланчик…

На доске появилась новая отметка.

— Париса.

Мел вычертил ещё одну линию.

— Про троих жертв той «мелкой стычки» вы теперь знаете, — Максим посмотрел на Васю, который стыдливо опустил взгляд и понуро смотрел вниз. — Осталось перечислить ещё сто сорок девять тысяч девятьсот девяносто семь. И давайте для пущего драматизма представим, что в это число затесались не только абстрактные люди, но и ваши близкие. Например, мама… — Максим нанес на доску четвертый штрих. — Папа, брат, сестра, одноклассники…

Многочисленные белые палочки заполнили гладкую зеленую поверхность доски. Максим сделал шаг назад, демонстративно сложил руки на груди и принялся всматриваться в меловые отметины.

— Уже набралось человек пятнадцать, — сказал Максим. — Маловато, конечно. Но это ведь «мелкая стычка», правда?

Мужчина повернулся к ученикам. Большинство детей сидели с каменными лицами и застывшими глазами смотрели на директора. Максим не особо рассчитывал, что его пацифистский посыл сумеет просочиться сквозь толстую детскую кожу. Он прекрасно понимал, что дети бывают куда более жестокими, бессердечными и циничными, чем взрослые. И всё же, неожиданно, сказанные им страшные и тяжелые слова сумели достучаться до сердец собравшихся в классе учеников.

— Мир — очень хрупкая штука, — подытожил он. — И даже самая мелкая войнушка способна унести жизни ваших близких. Не забывайте об этом. И не пренебрегайте этим.

Через сорок пять минут Максим вышел из класса. Первый в его жизни урок в роли педагога подошел к концу и даже принес мужчине некоторое наслаждение. Максим не стал мучиться размышлениями о том, правильно ли он провел занятие, — эти раздумья он решил оставить на потом. А пока директор неторопливо спустился вниз по лестнице на первый этаж и направился в сторону своего кабинета, у входа в который терпеливо дожидался его прихода невысокий коренастый мужчина. Нежданным гостем был Сергей Альбертович Фельдман, заведующий административно-хозяйственной частью школы.

«Опять ты», — грустно подумал Максим.

— Максим Игоревич, добрый день! — увидев директора, затараторил переминавшийся с ноги на ногу Фельдман. — Можно с вами поговорить?

— Сергей Альбертович, у вас что-то срочное? — обреченно спросил Максим, надеясь хотя бы ненадолго отложить очередную беседу с завхозом, которая неминуемо должна была превратиться в ставшее привычным выуживание денег. — До завтра не потерпит?

— Ни в коем случае! — тут же ответил пожилой мужчина.

— Ладно, проходите, — со вздохом сказал Максим.

— Постараюсь не отнимать много времени, — Фельдман торопливо зашел в кабинет.

«Да-да», — скептически подумал Максим. Наученный горьким опытом он уже знал, что подобные разговоры всегда затягивались надолго.

Фельдман приходил к Максиму то ли шестой, то ли седьмой раз за месяц. Главный распорядитель школьным имуществом не стеснялся постоянно обращаться к директору со всевозможными просьбами и сетовать на нехватку чего бы то ни было — от антисептиков и дихлофоса до плитки на тротуаре на прилегающей территории и микрофонов в актовом зале. И, к сожалению для Максима, большинство этих просьб, как правило, действительно требовали скорейшего удовлетворения. «Двадцать восемь парт нужно срочно менять», «стулья в классе биологии расшатаны», «раковину в туалете на третьем этаже разбили», «крыша протекает и вот-вот затопит чердак» — поток его «хотелок» струился бесконечной рекой.

Кроме Фельдмана денег на рабочие нужды просили и другие сотрудники школы. Максим как мог пытался удовлетворить аппетиты коллег и проводил долгие часы в консультациях с главным бухгалтером, старясь хоть откуда-то выкроить доступные средства, из-за чего бюджетные строки непрерывно тасовались как колода карт и выстраивались в причудливые финансовые узоры. Но размер желанных трат многократно превышал запасы, имевшиеся в «кубышке», и Максим был вынужден собственной рукой вычеркивать из списка потребностей «не самые приоритетные» расходы — экономить на покупке новых учебников, рабочих тетрадей и даже обычных канцелярских принадлежностей.