Страница 20 из 24
Карим дал тишине побыть ещё несколько секунд. Потом поднялся, медленно, без резких движений, — подошёл к Лиаму и просто положил руку ему на плечо. Не как врач, как друг.
— Спасибо, Лиам, — сказал он. — Это было смело.
— Смело? — переспросил инженер, поднимая глаза, его лицо было мокрым, но он уже не прятался. — Мне кажется, я просто расплакался перед всеми как ребёнок.
— Именно это и есть смелость, — доктор сжал его плечо и отпустил. — Показать свою уязвимость труднее, чем починить двигатель. Ты знаешь это и теперь мы все это знаем.
Амин вернулся на своё место и обвёл взглядом круг.
— Кто хочет следующим?
Повисла пауза, долгая, наполненная. Не неловкая, а какая-то задумчивая, как будто слова Лиама всё ещё висели в воздухе, и каждый примерял их к себе.
София пошевелилась. Сначала Мара заметила, как её рука скользнула по ткани комбинезона — нервный жест, которого она никогда раньше не замечала у навигатора. Потом Камара подняла руку. Формально, как на уроке, жесть, что был как характеристика гречанки. Джейд увидела, что её пальцы чуть дрожат.
— Я хочу сказать, — произнесла Камара своим обычным ровным голосом, но что-то в нём изменилось: он звучал на тон выше, на полтона напряжённее. — Потому что я, вероятно, та, кого здесь понимают меньше всего.
Джаспер перестал теребить кулон. Анника чуть повернула голову в сторону навигатора.
— Вы все считаете меня холодной, — продолжала гречанка. — Бесчувственной. Машиной для расчётов, — она говорила это не обвиняя, а констатируя, но в её голосе проскользнула нотка, которую Мара не смогла сразу распознать. Горечь? Усталость? — Я знаю это. Я слышала, как меня называют «ледяной королевой». Да, Джаспер, я слышала, и не надо извиняться, — говорившая выставила ладонь, останавливая его попытку возразить. — Это не оскорбление… это утверждение факта. Я действительно редко показываю эмоции.
Навигатор замолчала. Её пальцы, лежащие на коленях, сжались в кулаки — медленно, почти незаметно. Мара заметила, как напряглись суставы.
— Но то, что я не показываю эмоций, — сглотнув, продолжила София, — не означает, что я их не испытываю, — Камара говорила медленно, тщательно подбирая слова, как будто каждое стоило ей усилия. — Когда капитан Торрес умер... я не плакала. Я не кричала. Я не била кулаками в стену, как, наверное, хотелось бы. Я молча просчитывала траекторию падения. Это то, что я умею. Это то, что я делаю. Но внутри...
Она подняла руку и прижала ладонь к груди — к тому месту, где билось сердце. Жест был таким неожиданно человеческим, что у Мары сжалось горло.
— Внутри у меня была пустыня. Выжженная. Мёртвая. Я чувствовала себя так, будто что-то вырвали из меня с корнем, но я не могла понять, что именно и до сих пор не могу, — говорившая опустила руку, кулаки на коленях разжались, пальцы распрямились, легли плоско. — Это не отсутствие чувств. Это... неспособность их выразить. Это другое.
— Алекситимия, — тихо сказал Карим.
София кивнула. Её губы дрогнули, то ли попытка улыбнуться, то ли попытка сдержать что-то другое.
— Вы знаете. Конечно, вы знаете. Вы — врач, — она перевела дыхание. — Это не болезнь. Это особенность. Я родилась такой. В детстве я не понимала, почему другие дети плачут или смеются над тем, что мне кажется обычным. Почему моя мама обижалась, когда я не реагировала на её объятия, — Камара оторвала взгляд от своих рук и посмотрела на голограмму луга. — Я научилась жить с этим. Научилась имитировать реакции, которые от меня ждут. Улыбаться, когда нужно улыбаться. Хмуриться, когда нужно хмуриться. Это как... как носить маску, и маска стала моим лицом.
Навигатор замолчала. Её взгляд всё ещё был прикован к лугу, к колышущейся траве, к жёлтым пятнам одуванчиков.
— Но сейчас...
Её голос дрогнул. Впервые. Мара, да и остальные сидевшие полукругом не верили своим ушам.
— Сейчас мне впервые в жизни хочется плакать… кричать... по-настоящему, — продолжила говорить София. — Не потому что так положено, не потому что этого ждут, а потому что мне больно. Мне настолько больно, что я не могу дышать. И я не могу. Я просто не могу заплакать, — она замолчала и подняла взгляд к потолку, крепко зажмурившись. — Это как стоять за стеклянной стеной и видеть, как мир рушится, но не иметь возможности коснуться его. Кричать и не слышать собственного голоса.
Камара замолчала. Её руки снова сжались в кулаки, но теперь она прижимала их к груди, как будто пыталась удержать что-то, что рвалось наружу.
Лиам, который всё это время сидел, вытирая глаза рукавом, вдруг потянулся к ней. Медленно, осторожно, как к дикому животному, которое может испугаться. Его ладонь легла на плечо Софии, легко, едва касаясь. Навигатор вздрогнула. Замерла. Но не отдёрнулась.
— Ты не одна за этой стеной, — сказал Чен тихо. — Мы тоже здесь. Просто чуть ближе к выходу.
Никто не засмеялся. Шутка была слишком серьёзной для смеха. Но София медленно, очень медленно подняла свою руку и накрыла ею ладонь Лиама. Всего на секунду и этого было достаточно.
— Спасибо, София, — сказал Карим, глаза у него блестели от влаги. — Это было важно. И для тебя, и для всех нас.
После Софии тишина стала другой — мягче, глубже. Как будто первые два признания пробили брешь в невидимой стене, разделявшей людей, и теперь через эту брешь сочилось что-то: тепло, свет, нежность.
Джаспер потянулся к графину, налил себе воды, сделал глоток. Его рука заметно дрожала.
— Я, — произнесла Анника.
Это было так неожиданно, что Джаспер поперхнулся и закашлялся. Лиам уронил руку с плеча Софии. Даже Карим, казалось, на мгновение потерял своё профессиональное спокойствие. Анника никогда не заговаривала первой. Никогда.
Она сидела в своём углу, прямая как струна, и смотрела на голографический луг. Её большой палец снова начал отбивать ритм по колену — раз-два-три, раз-два-три.
— Я хочу рассказать, почему я молчу, — сказала она, голос звучал ровно, но очень тихо, так тихо, что Маре пришлось податься вперёд, чтобы расслышать. — Это не потому, что мне нечего сказать. Это потому, что слов слишком много.
Она замолчала. Джейд и остальные ожидали, что на этом всё и закончится. Анника часто ограничивалась одной фразой, но Вейкко продолжила, и каждое слово выходило из неё с усилием, как будто она вытаскивала гвозди из дерева.