Страница 17 из 24
Третья палуба: жилые отсеки экипажа. Здесь обитали те семнадцать человек, которые не входили в офицерский состав: техники, операторы, специалисты. Женщина постучалась в несколько дверей, перекинулась парой слов, спросила о самочувствии. Ответы были стандартными: «нормально», «держимся», «всё в порядке». Только вот она видела тени под глазами, слышала напряжение в их голосах. Люди устали. Люди боялись.
Четвёртая палуба: медицинский отсек, изолятор, склад медикаментов. Здесь Карим разбирал результаты последних анализов, низко склонившись над терминалом. Мара заглянула к нему, но не стала мешать — он был погружён в работу и даже не заметил её.
Пятая, шестая, седьмая палубы: технические отсеки, реакторный зал, системы жизнеобеспечения. На пятой палубе было тихо. Так тихо, что Мара слышала собственное дыхание. Длинный коридор уходил вдаль, и лампы на потолке зажигались с опозданием, будто нехотя. Здесь никто не жил, эти палубы с самого старта были царством автоматики, и люди заходили сюда только по необходимости. Двери технических отсеков темнели закрытыми проёмами. Она прошла мимо, и шаги отдались гулким эхом, единственный звук, кроме гула систем. На шестой палубе пахло горячим металлом, здесь работала Анника, как обычно, сидела за терминалом диагностики, она проводила здесь больше времени, чем кто-либо на корабле. Джейд подошла к ней и остановилась за спиной.
— Как фильтры?
— Замена завтра, — ответила финка, не отрываясь от экрана. — Лиам готовит инструменты.
— Отклонение серьёзное? — уточнила всё же женщина.
— Пока нет, но если не заменить сейчас, через месяц другой будет критично.
Мара кивнула. Вейкко всегда говорила коротко и по делу, и в этом была её сила.
— Спасибо тебе, — сказала норвежка. — За всё, что ты делаешь.
Вейкко на мгновение оторвалась от экрана и посмотрела на неё своими светло-голубыми глазами.
— Это мой дом, — спокойно произнесла она. — Я не хочу его терять.
Это была, возможно, самая эмоциональная фраза, которую девушка произнесла за последний месяц и одна из самых честных.
Восьмая, девятая, десятая палубы: грузовые трюмы, криосекторы. Здесь было холоднее, чем в остальных частях корабля, и тише. Мара шла между рядами криокапсул — длинными, уходящими вдаль колоннадами и каждая капсула была, как маленький саркофаг. Почти двести тысяч человек. Почти двести тысяч жизней, приостановленных на середине.
Она остановилась у одной из них. Через прозрачную крышку было видно лицо молодой девушки, почти девочки, с тёмными волосами и спокойным, безмятежным выражением лица. На табличке значилось: «Изабелла Родригес, 19 лет, ботаник, специалист по гидропонным культурам».
Девятнадцать лет. Почти ребёнок. Она легла в криосон с мечтой о новом мире, о зелёных полях и голубом небе, а проснётся — если проснётся — чтобы увидетьчёрную дыру.
Исполняющая обязанности капитана стояла перед капсулой долго. Очень долго.
«Им нужна надежда», — сказал Карим, но что она могла дать им — экипажу, который каждый день смотрел в бездну? Кроме обещания бороться до конца, у неё ничего не было. Она положила ладонь на холодное стекло капсулы.
— Я знаю, ты не слышишь меня, — прошептала женщина. — Но я обещаю: я сделаю всё, что смогу. Всё.
И пошла дальше.
Вечером того же дня Мара сидела в своей каюте и перечитывала записи Торреса. Это тоже стало для неё почти ритуалом — раз в несколько недель открывать планшет погибшего капитана и вчитываться в его заметки. Не из сентиментальности, а из потребности понять.
Она нашла запись, которую раньше не замечала. Она была датирована за три месяца до старта «Авроры» с Земли.
«Сегодня я ходил в зоопарк. Да, звучит глупо — капитан последнего ковчега человечества идёт в зоопарк за три месяца до отлёта, когда каждый час на счету, но я пошёл.
Я смотрел на животных и думал: мы берём с собой образцы ДНК, но мы не можем взять их самих. Не можем взять этот запах — смесь сена, звериной шерсти и чего-то ещё, живого, настоящего. Не можем взять этот живой звук — крики птиц, рычание тигра, плеск воды в бассейне с тюленями. Мы берём с собой человечество, но мы не можем взять с собой Землю.
И я подумал: а правильно ли мы делаем? Имеем ли мы право улетать? Имеем ли мы право оставлять всё это — умирать? Я не знаю ответа, но я знаю, что обратного пути нет».
Норвежка отложила планшет и долго сидела в тишине. Торрес тоже искал надежду. Тоже пытался найти смысл в том, что они делают и не нашёл или нашёл, но недостаточно. Он был хорошим капитаном, но он был одинок и одиночество убило его раньше, чем чёрная дыра.
«Я не повторю его ошибку», — сказала себе Джейд.
Она включила коммуникатор.
— Карим, это Мара. Ты говорил про групповые сеансы. Я хочу, чтобы первый был завтра, и я приду.
Глава 6. Групповой сеанс
Медицинский отсек «Авроры» никогда не был рассчитан на групповую терапию. Когда корабль проектировали на орбитальных верфях Земли, его создатели исходили из предположения, что двадцать четыре члена бодрствующего экипажа — это профессионалы высочайшего уровня, прошедшие многолетнюю психологическую подготовку и способные справляться со стрессом самостоятельно. Максимум, что предусматривалось — индивидуальные консультации с бортовым врачом, и то в случае крайней необходимости. Никто не предполагал, что этим профессионалам придётся провести десять лет в гравитационном захвате чёрной дыры. Никто не предполагал, что капитан застрелится в первые часы катастрофы. Никто не предполагал, что групповые сеансы психологической поддержки могут стать такой же рутиной, как проверка систем жизнеобеспечения.
Карим Амин, впрочем, подошёл к делу со свойственной ему обстоятельностью. Он переоборудовал реабилитационную зону медицинского отсека, ту самую, где обычно проходили посткриогенное восстановление, в некое подобие терапевтического пространства. Убрал медицинские кушетки и диагностические мониторы, заменив их обычными стульями, расставленными кругом. В центре поставил небольшой столик с графином синтетической воды и стаканами. На стены повесил голографические репродукции земных пейзажей. Он включал их по очереди, чтобы создать у людей иллюзию открытого пространства, которого им так не хватало в металлических коридорах.