Страница 13 из 24
Лиам, вопреки опасениям Карима, держался. Работа над двигателями давала ему цель: осязаемую, конкретную, измеримую, как показания приборов на панели. Он по-прежнему проводил в инженерном отсеке по шестнадцать часов в сутки, но теперь это была не лихорадочная попытка убежать от реальности, а осмысленная подготовка к манёвру. Китаец создал подробнейшую карту всех систем корабля, расписал протоколы на каждый возможный сценарий: отказ любого из контуров или всех сразу, скачок гравитации, падение давления. Провёл с командой десятки тренировок на подобные случаи. Когда кто-то из младших техников впадал в уныние, Чен неизменно оказывался рядом со своей неиссякаемой энергией и верой в технологии.
— Мы справимся, — повторял он с упрямством, которое сначала раздражало, а потом начинало казаться единственным, что удерживает реальность от полного распада. — Чёрная дыра — это просто физика, а физику можно просчитать. А то, что можно просчитать, можно победить.
София просчитывала. Навигатор работала с той же интенсивностью, что и инженер, но по-другому. Если он действовал руками и интуицией, то она чистым интеллектом, холодным и безжалостным, как скальпель. Её модели становились всё сложнее, обрастая новыми переменными, новыми допущениями, новыми сценариями. К концу первого года гречанка построила сорок две модели манёвра, в два раза больше, чем планировалось изначально. Сорок вторая модель показала тридцать четыре процента успеха.
— Тридцать четыре, — сказала она Маре, когда они сидели в конференц-зале, разбирая последние расчёты. — Это на два процента выше, чем было. Мы понемногу отвоёвываем шансы у вселенной.
— Два процента — это мало, — заметила норвежка, потирая уставшие глаза.
— Два процента — это разница между жизнью и смертью, — возразила Камара, и в её обычно бесстрастном голосе промелькнуло что-то, похожее на страсть. — А в нашем положении, два процента это роскошь.
Мара смотрела на неё и думала о том, как сильно ошибаются те, кто считает Софию бесчувственной. Она чувствовала. Просто её чувства были спрятаны глубоко внутри, под слоями логики и расчётов, как вода под толщей льда, но иногда этот лёд давал трещину.
Джаспер изменился сильнее всех. В первые месяцы он пытался держаться за свои шутки, как утопающий держится за соломинку, но постепенно шутки становились всё мрачнее, всё циничнее, пока однажды не исчезли совсем, как будто кто-то повернул выключатель. Он стал молчаливым, замкнутым, и Джейд всё чаще находила его в технических коридорах, сидящим в одиночестве, с серебристым кулоном в руках и застывшим взглядом в пустоту. Однажды она спросила его, что это за кулон. Австралиец долго молчал, прежде чем ответить. Он сидел на полу, привалившись спиной к переборке, и вертел цепочку в пальцах медленно, задумчиво.
— Моя сестра, — сказал он наконец. — Её звали Эшли, она должна была лететь с нами. Пошла отбор, все тесты, комиссии, а за день до старта... — он запнулся и потёр переносицу. — За день до старта она сказала, что не может. Что не хочет бросать Землю. Что лучше умереть дома, чем жить в холоде среди звёзд.
— Ты скучаешь по ней? — тихо спросила Джейд.
— Каждый день, — ответил Кейн, и его пальцы сжали кулон.
Он убрал кулон в карман и поднял глаза на собеседницу. Впервые за долгое время в них не было ни тени шутки, только усталость и что-то ещё, глубокое, запрятанное.
— Знаешь, что самое смешное? Она оказалась права. Земля умерла, но она умерла дома. А мы... мы умрём здесь, в консервной банке, на краю чёрной дыры. Ирония, да? — он криво усмехнулся. — Я тогда наорал на неё. Сказал, что она трусиха, теперь думаю может, это я трус. Может и мне надо было остаться.
— Мы ещё не умерли, — сказала Мара и её голос прозвучал слишком устало.
— Ещё нет, но уже на пути.
После этого разговора Джаспер словно перешагнул через какой-то внутренний барьер. Он перестал прятаться в коридорах и начал проводить время с экипажем. Не шутил — нет, это ушло, возможно, навсегда, но он стал слушать и это, как ни странно, оказалось ценнее любых шуток.
Кейн обнаружил в себе талант, о котором раньше не подозревал: он умел разговаривать с людьми. Не как Карим — профессионально, по-врачебному, а как друг. Он мог часами сидеть в гидропонном саду с кем-нибудь из младших техников, просто слушая их страхи, их сомнения, их воспоминания о Земле и людям становилось легче.
— Ты был связистом, а стал духовником, — заметил как-то Амин, застав его за разговором с Маркусом.
— Связист, духовник какая разница? — ответил австралиец, пожимая плечами. — И там, и там работа с сигналами. Просто здесь сигналы идут не через антенны, а через слова.
Анника оставалась Анникой. За весь первый год она произнесла едва ли больше пары тысяч слов — меньше, чем некоторые произносили за день, но каждое слово Вейкко было на вес золота. Когда у команды возникала техническая проблема, шли не к Лиаму — шли к ней. Она могла молча посмотреть на схему, провести пальцем по какой-нибудь линии, кивнуть и проблема решалась сама собой, как будто техника слушалась её.
Её отношения с Ченом стали одной из тех вещей, которые Мара наблюдала с молчаливым умилением. Они не были парой в обычном смысле этого слова. Финка, кажется, вообще не воспринимала человеческие отношения так, как их воспринимали другие, но они были командой. Когда Лиам и Анника работали вместе, они двигались как единый организм, понимая друг друга без слов — по дыханию, по движению плеча, по едва заметному кивку. Инженер, со своей потребностью заполнять тишину разговорами, научился ценить молчание техника, а техник, со своей потребностью в тишине, научилась терпеть болтовню инженера.
— Знаешь, что я понял? — сказал как-то Лиам Маре после очередной совместной вахты, вытирая руки ветошью. — Раньше я думал, что молчание — это пустота. Как космос за бортом, ничего нет, и это страшно. Теперь я знаю, молчание — это просто другой язык и Анника говорит на нём лучше всех.