Песни русалки

Она хотела закричать, но Витька зажал рот ладонью — ладонь была огромной, пахла махоркой и потом. Катя забилась, вцепилась ногтями в его руку, но он даже не вздрогнул. Данила взял её за плечи и повёл к воде — она упиралась, скользила босыми ногами по мокрому песку, но он был сильнее. Намного сильнее. Она и не знала, что он такой сильный.

— Раздевайте её, — сказал Данила, и голос его был спокойным. Ужасно спокойным. Как у человека, который режет курицу на суп.

Они повалили её в холодную воду. Платье в горошек намокло, прилипло к телу, Лёха рвал его с такой яростью, будто оно его лично оскорбило. Катя кричала, но крик уходил в песок, в воду, в трясущиеся пальцы Витькиной ладони. Она кусалась, билась, один раз ударила Данилу ногой в пах — он охнул, но не выпустил.

— Ах ты тварь, — сказал он и ударил её по лицу. Сильно. Так, что мир разлетелся на брызги — красные, чёрные, с белыми звёздами.

А потом всё пошло как в страшном сне, где ты не можешь проснуться, потому что ты уже спишь, а реальность — это тот самый сон. Катя чувствовала холод, боль, гальку, впивающуюся в спину, слышала их дыхание — частое, хриплое, — и сквозь это — ещё какие-то звуки: вода плещет, ветер шуршит по ольшанику, где-то далеко лает собака.

Она перестала кричать. Не потому что смирилась. А потому что внутри что-то сломалось — не тело, то, что за телом. Что-то отступило в самый дальний угол и сжалось там в комок.

Данила встал первым. Потом был Леха, потом Витька. Они делали это по очереди, иногда переговариваясь:

— Держи её, брыкается.

— Придурок, не по зубам.

— А ничего такая, мокрая.

— Тише, язык прикуси, а то услышит кто.

Катя лежала на мокром песке, лицом вниз. Платье было разорвано до пояса. Из носа текла кровь — сладкая, густая, мешалась с водой. Она не плакала. Слёзы кончились где-то после второго удара.

Когда они отошли от нее, отдышались, закурили.

Данила стоял над ней. Витька ушёл к воде — мыть руки. Лёха сидел на коряге, курил «Приму» и ухмылялся в темноту.

— Ну чё, плачешь, цаца? — спросил Данила. — Будешь теперь умной?

Катя не ответила.

— Слышишь, я спросил! — он толкнул её носком кроссовка в плечо. Она перевернулась на спину. Глаза открыты, смотрят в небо. На небе — ни одной звезды, только сплошная серая вата.

— Живая, — констатировал Лёха. — Не боись, не до смерти.

— Смотри на меня, — Данила присел на корточки, взял её за подбородок. Пальцы у него были холодные. — Если кому расскажешь — я тебя урою. Поняла? Не просто убью. Урою так, что искать не будут. Папаша твой алкаш, ментам заявить побоится. А мамаша дура. Поняла?

— Поняла, — прошептала Катя. Тонким, детским, неживым голосом.

— Вот и умница. — Он похлопал её по щеке — почти ласково. — А то хорошая же девочка. Иди домой. Скажешь — с подружками гуляла. Язык за зубами — и всё пучком.

Лёха сплюнул. Витька заржал.

— А может, её ещё раз? — спросил Витька.

— На сегодня хватит, — сказал Данила. — Она всё равно никуда не денется. Завтра у неё выходной.

Они засмеялись. Пошли вверх по тропе. Их шаги долго были слышны: хруст веток, потом голоса — уже громкие, нормальные, как ни в чём не бывало. Витька запел что-то про любовь. Лёха матерился. Данила смеялся.

Потом всё стихло.

Катя лежала на берегу одна. Вода подступала к её ногам — прилив, что ли? На Ветлуге не бывает приливов. Это просто вода пришла, холодная, чёрная, мягкая.

Она села. Тело болело всё, но она не обращала внимания. Посмотрела на реку. Вода будто ждала. Не двигалась, не плескалась, просто лежала и смотрела на неё чёрными глазами, в которых отражались облака.

Катя встала. Пошла к воде. Медленно. Как во сне.

Вода сначала коснулась пальцев ног — холод, от которого перехватывает горло. Потом икр. Потом коленей. Белые коленки дрожали в чёрной воде — смешно, глупо.

Она зашла по пояс. Платье поплыло вокруг неё, как медуза.

— Господи, — прошептала она. — Прости меня.

Она сделала шаг вперёд — там, где песчаное дно обрывалось в яму. Ещё шаг. Вода закрыла грудь, плечи, шею.

Последнее, что она увидела — низкое небо, которое смотрело на неё сверху. Потом она открыла рот, чтобы вдохнуть, но вдохнула воду. Сладковато-гнилую, с песком, с тиной.

Вода пошла внутрь — в лёгкие, в живот, в самую глубину, где сидел тот маленький сжавшийся комок. И комок вдруг — на секунду — разжался. Выпустил что-то тёплое.

А потом погасло всё.

Она вернулась домой в третьем часу ночи.

Мать спала, отец храпел. Катя зашла в дом, прошла босиком по скрипучим половицам, залезла под холодный душ. Вода смывала кровь, песок, тину. Смывала всё, что было на теле. Но то, что внутри — не смывалось.

Она надела чистое бельё, легла в кровать, закрыла глаза.

И улыбнулась.

В первый раз за этот вечер.

ГЛАВА 3. Та, что вышла из воды

Утро началось с чая и скандала.

Катя сидела за кухонным столом, пила из синей кружки с отбитым краем и смотрела в окно. За окном — огород, мокрая от росы капуста, провода, на которых сидели воробьи. Обычное утро. Всё было обычным.

Кроме неё.

— Ты где была вчера? — спросила мать, не глядя на неё. Мать всегда не глядела, когда собиралась ругаться. Она поворачивалась к плите, к раковине, к холодильнику — куда угодно, только не к дочери.

— Гуляла, — ответила Катя. Голос был ровный. Даже слишком.

— До двух ночи?

— До двух.

— Я звонила Ленке. Она сказала, что ты не была у неё. И ни в каком кино вы не были.

Катя отставила кружку. В голове было пусто и чисто, как в выбеленной комнате. Ни страха, ни стыда, ни злости. Только лёгкое, едва заметное удивление: а ведь правда, вчера было что-то. Что-то такое… Неважно.

— Я была на реке, — сказала она. — С Данилой.

Мать наконец обернулась. Лицо у неё было красное, потное — она только что сбегала в сарай за крупой для кур. Глаза узкие, подозрительные.

— С каким Данилой?

— С Березиным.

— С тем, которого из города выслали?

— Его не выслали, он сам приехал.

— Ах, сам приехал. — Мать поджала губы. — И что ж вы делали на реке до двух ночи?

Катя пожала плечами. Очень спокойно. Потом сказала — и сама удивилась, как легко это вышло:

— Целовались. Он теперь мой парень.

Мать замерла. Посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Катя выдержала его — без вызова, без напряжения. Просто сидела и ждала. В кухне пахло жареным луком и старостью.