Начало

Митрофан сам сделал первый глоток, после чего пустил бурдюк с доброй ключевой водицей по кругу. Еда оказалась действительно нехитрой, походной – по половине головки лука на брата, также по половине пресной ржаной лепешки. Та Семёну сперва не очень понравилась, хотя даже такой хлеб был куда лучше турецкого, что давали рабам на галере! Но после, в сочетании с насыщенно-соленой таранью, он посмотрел на ржаную ковригу, столь выгодно оттеняющую терпкий вкус вяленой рыбы, уже совсем другими глазами. А уж тарань-то показалась бывшему невольнику вкуснейшим яством из всех, что он когда-либо пробовал! Жирная, соленая, упругая на зубок, но не каменно-жесткая. Оценил ее вкус и Петро, с искренним блаженством обсасывающий хвостик тарани:

– Добрая рыбка, ох, и добрая! Ее бы да под холодный хмельной квасок…

– Погоди-погоди, Петро! Ты же из черкасов, а у вас что, разве казачьи законы поменялись? В походе ведь хмельное запрещено под страхом смерти!

Невольно смутившийся запорожец лишь помотал головой:

– Да ты что, Митрофан? В походе ни-ни, это я так, помечтать…

Семён только улыбнулся, заметив смущение старого товарища по несчастью, и невольно вспомнил про Даргана. Но последний в числе прочих горцев-черкесов отправился на полудень, взяв турецкую галеру. Не столь и далек их родной горный край, граничащий ныне с турецким побережьем. Быть может, черкесы и желали бы помочь донцам, налетев вместе с ними на Крым, но то было неосуществимо сразу по нескольким причинам.

Во-первых, даже на больших казачьих стругах, вмещающих где-то под семьдесят донцов, да прицепленных к ним рыбацких челнах, что могут идти под парусом, все одно не хватило бы места разместить всех горцев. К тому же походный атаман Терентий Павлов, к осени кое-как оправившийся от летнего ранения у каланчей, рассчитывал освободить христиан и в Крыму. Во-вторых, если бы горцы и отправились вместе с казаками в Крым, то уйти на Дон они бы уже не смогли. Турецкая галера просто не прошла бы расчищенным ериком.

Ну, и в-третьих, незнание языка друг друга большинством воинов с обеих сторон сильно осложнило бы совместные действия донцов и горцев. А посему одним плыть на закат, в Крым, другим же держать путь на полудень, к родным горам.

Пролив между турецкой крепостью Таман (знал бы Семён, что это и есть былинная Тмутаракань!) и татарским берегом у Керчи (некогда древнерусским Корчевым) донцы миновали ночью. Казачьи кормчие отлично ориентировались по звездам, да и потом, большинство их уже бывало в местных краях в предыдущих походах. Невольно узнал «родные» места и бывший галерный раб, с растущей тревогой, но одновременно и с воодушевлением приближающийся к крымскому берегу. Ну, как же, ведь ему выпал столь удобный случай исполнить обет, данный единому Господу нашему Иисусу Христу!

А волнение свое и страх Семён глушил разговорами с Митрофаном да размышлениями о том, как все же причудлив Божий промысел. Довелось же в сотнях (да что там в сотнях, едва ли не в тысяче!) верст от родного дома на Рязанщине встретить родича, пусть и дальнего. Но ведущего свой род из все тех же краев, род древних рязанских казаков Орловых! Да еще и выручить его в сече… Митрофан всего на пару лет старше Семёна, но уже успел обзавестись собственным куренем в Черкасском городке и крепким уважением среди вольных донских воинов. Да еще и женой-турчанкой (вернее, отуреченной гречанкой) и малой дочкой. Полоняницу Митрофан взял в год битвы у Конотопа, когда донцы налетели на Крым во главе с войсковым атаманом Корнилом Яковлевым. Одна беда – налетели они на Крымское побережье еще до битвы, а вот про налет донцов хан прознал уже после сечи. Поверни же все иначе, и донцы могли отбить Семёна из полона уже два года назад!

Ну, да что о том горевать? Ныне свободен, и то ладно… Зато по слухам, именно после того набега хан развернул свою орду вспять! Несмотря на тяжелые потери русской рати и ее отступление от Конотопа, Мехмед-Гирей вынужденно повернул в Крым. Так что и Выговский от своей весьма условной победы не получил ровным счетом ни-че-го! Скорее наоборот – он утратил доверие сподвижников, а следом за тем и гетманскую булаву.

Удобный для высадки участок берега казаки заприметили ближе к рассвету – тихую песчаную бухту со спокойной водой, обрамленную с двух сторон вдающимися в море скалами. Не столь и высокие холмы в двадцати саженях от воды (не чета скалам, едва различимым по левую руку!), выгоревшая на жарком летнем солнце трава… И еще прежде, чем струги уткнулись бы в желтый крымский песок, казаки принялись готовить самопалы к бою.

После боя на галере Семён смог разыскать берендейку к тромблону, внешне напоминающему рейтару привычный карабин. С той разницей, что пуля из него бьет дальше, чем стрелы тугих степных луков, а вот заряд дробовой пищали поражает противника всего с нескольких шагов. В абордажной схватке на корабле оружия лучше не найдешь! Но вот в перестрелке с крымчаками с тромблоном ловить вообще нечего.

И все же хоть какое-то огнестрельное оружие лучше, чем его полное отсутствие, а что с боя взято, то свято. Потому Семён остался с дробовой пищалью, в то время как шести десяткам русских невольников из числа бывших ратников и пленных казаков выдали трофейные турецкие мушкеты. В их числе и Петро. Третью же часть турецкого оружия отдали черкесам, как и небольшой запасец пороха – тоже ведь христианские души. Коли встретят ворога в море, так может, смогут отбиться. Или хоть без боя не сгинут, как русские ратники под Чудново!

А еще, согласно древнему казачьему обычаю, Семёну достались как кинжал Ахмеда, так и сабля Умар-бея. Последнюю – добротной стали турецкий кылыч с широкой обоюдосторонней елманью – Орлов с легким сожалением уступил Петро. Все же черкас явно лучше владеет клинком, а в походе это куда важнее. Себе же Семён оставил кривой кинжал, им пырнуть – наука невелика!

…Казаки принялись спрыгивать в воду через борт, как только струг их сел дном на мелководье. А что? Это ведь не какой-то там челн или набойная ладья из одного-единственного бревна. Как выяснилось, большие казачьи струги не шибко уступают княжеским ладьям. Ломая нерешительность и страх замочить порох из-за брызг, тяжело перевалился через борт и Семён, в одно мгновение оказавшийся по пояс в бодрящей своей свежестью, но отнюдь не холодной воде. В первое мгновение возникло чувство неудобства – мол, куда шлепать-то в мокрых штанах, словно обделался? Но неловкость мгновенно сменил истинно ребяческий восторг.

Наконец-то он оказался в море!