Начало

– Что за диво? Вроде татарин… Но один. И рубаха на нем, кажись, белая?

Товарищи Шилова смогли воочию убедиться в его правоте, взглянув на реку. Через брод неторопливым шагом двигалась невысокая лошадь с припавшим к ее холке всадником, не подающим признаков жизни.

– Может, черкаса мертвого конь везет?

– Да вроде как лук и стрелы к седлу приторочены.

– Так ведь и среди казаков есть лучники.

Ворона, ответив Василию, нетерпеливо вскинул заряженную и готовую к бою пищаль, после чего громко закричал:

– Стой! Кто идет?!

На самом деле десятник не особо рассчитывал на ответ, но когда лошадь приблизилась к берегу, всадник ее «ожил», приподнявшись в седле, после чего негромко бросил в ответ:

– Свои…

– Какие свои? – рявкнул стрелец. – Назовись!

– Ротмистр фон Ронин, рейтарский шквадрон полковника фон Галена, – едва слышно раздалось во тьме.

– Сашка, ты?! – на мгновение обмер Ворона, после чего буквально выпорхнул из апроша. За головой последовали стрельцы и Шилов, прочие же дети боярские остались в ровике: а ну как ловушка какая хитрая?

Но нет – десятник признал ротмистра и поспешил помочь ему спуститься с коня, при этом бережно придерживая. Уже в несколько рук рейтара спустили в апрош, где последний негромко попросил:

– Воды…

– Ты как? Как?! Откуда? Бежал?!

Бурмистров разглядел множество кровавых подтеков на исподней рубахе офицера, а явно растерявшийся Ворона дал своему знакомцу испить из бурдюка. После чего тот глухо, но уже куда более окрепшим голосом заговорил:

– Бежал, Питер, бежал я… Когда на лагерь татарский вышли битые вами черкасы, сумятица поднялась, паника среди поганых. Думали, русские ратники через реку атакуют, казаков преследуют.

Ротмистр прервался, жестом попросив еще попить. И когда Ворона аккуратно поднес к его губам горлышко бурдюка, немец (ну, Фанронин же!) сделал еще пару глубоких глотков прежде, чем продолжить.

– Разумом я понимал, что Трубецкой не отважится напасть на татар, когда большая часть его собственной конницы сгинула. Да еще бы пришлось перейти реку, к которой его бы позже и прижали. Но то разум. А вот в сердце вспыхнула столь яркая надежда! Да и не у меня одного – многие полоняники попытались освободиться, кому-то даже удалось. Мне вот помог запорожец Беспалого, да только срубил его татарин, со спины срубил.

Ротмистр на мгновение прервался, но после продолжил:

– А у меня в глазах все помутилось, я с голыми руками на ордынца напал. За запястье схватил, не дал себя ударить, а нож поганого из-за пояса вырвал и его же ножом ворога и пырнул, Правда, на то ушли последние силы, а на крик ордынца уже помощь ему поспевала. Я плохо поступил, знаю, что плохо, – бросил товарищей. Но видит Бог! Промедли бы я хоть секунду, то обрек бы себя и пленников на верную смерть, от татар бы все одно не отбились. А так я вскочил в седло и бросился вскачь, и скакал от степняков, пока не сморило. Потом окончательно выдохся, как и мой конь, и все же я сумел направить его к броду, оторвавшись во тьме от погони. Не иначе Пресвятая Богородица Покровом своим укрыла, от поганых спрятала.

Сделав еще глоток, немец негромко попросил:

– Не суди меня строго, Питер. Татарский полон… жуткая вещь. Я бы действительно не смог им помочь.

Вконец обессиливший офицер замолчал, на что Ворона лишь энергично мотнул головой из стороны в сторону:

– Ни в коем разе не сужу, Саша! Скажи только – что наши? Много побило, много полоняников? Что князья?!

Ротмистр ответил через силу, с явным напряжением:

– Побило… многих. А всех увечных, кто сам идти за обозом не смог бы, тех зарезали, словно какой скот. Но и оставшегося полона тысячи полторы, а то и две наберется.

Сделав краткую паузу перевести дух, Фанронин продолжил:

– Князь Семён Львов сильно поранен, но в полоне. А вот окольничий Семён Пожарский, по слухам, бранил хана и его приближенных самыми последними словами, за что Гирей приказал отрубить ему голову.

Помрачневший Ворона обернулся к своим стрельцам:

– Паша, Гришка! Я его раны сейчас обработаю, а после поможете ротмистру в седло сесть и доведете до князя Ромодановского. Да повторите князю все, что Александр смог мне рассказать.

Стрельцы дружно закивали, в то время как десятник принялся перевязывать своего товарища. Не сдержав любопытства, Шилов вопросил:

– Пётр, а откуда ты цельного ротмистра знаешь, да еще по-свойски с ним так гутаришь?

Ворона ответил не сразу, аккуратно обрабатывая лекарской мазью крепко воспалившиеся порезы на руках ротмистра.

– Дружок это мой закадычный, Александр Фредерик фон Ронин. Когда наш приказ в Москве стоял, я бывал в кабаках новой немецкой слободы, был грешок, чего уж там? Да больно мне нравилась дочка одного кабатчика… Однажды к ней пристал захмелевший иноземец, ну так и я был под легким хмельком. Встал, в лоб ему разок дал, он наземь брык! Вот только у немца товарищей было человек пять. Из-за лавок все вскочили да за шпаги схватились, я же без сабельки был. Но и с клинком против пяти не сдюжить.

– Вон оно как… Выходит, Сашка тебе помог? – потер лоб Василий.

– Да. Он встал на их пути, строго закричал, стыдил, обещал доложить офицерам. За шпагу сам не хватался, на словах устыдил. Так и познакомились, а там уже и подружились.

Пётр немного помолчал – но, видно, нахлынули воспоминания, решил сам продолжить свой сказ.

– Дед Сашки, Себастьян фон Ронин, также на Руси бывал, и ведь воевал среди наемников Михаила Скопина-Шуйского. Тоже ротмистр! А когда деньги кончились, и шведам да прочим немцам стало нечем платить, Себастьян среди немногих верных остался в войске князя, помогал ему готовить первых русских рейтаров. Даже к старцу Иринарху Ростовскому за благословением ездил для Михаила Васильевича! И так впечатлился встречей со святым старцем, что принял святое крещение по греческому обряду.

Перевернув рейтара на живот, Ворона начал обрабатывать тому спину, как видно, пострадавшую от татарского кнута.

– Себастьян воевал под началом князя, но был сильно ранен в сече под Дмитровом. Тогда наемникам уже нашли деньги, и Михаил Васильевич щедро одарил ротмистра за верную службу, присвоил ему чин полковника да убыл в Москву. Вот только там князя-то и отравили. А после смерти Скопина-Шуйского фон Ронин оставил русскую службу и вернулся в немецкую землю, где женился на любимой им купеческой дочке.

Пётр Бурмистров невольно усмехнулся:

– Все как в доброй сказке, счастливый для Себастьяна конец?