Начало

Глава 8

Солнце давно уже перевалило знойный полдень, и небесное светило, словно раскаленная золотая монета, наконец-то поплыло к закату, наливаясь багровым жаром у самой кромки горизонта. Поплыло под несмолкающий грохот орудий, ведущих жаркую перестрелку практически весь день.

Причем жаркую во всех смыслах – потные и грязные, словно закопченные, пушкари давно уже скинули свои потертые кафтаны из сермяги, ожесточенно баня орудия после каждого выстрела. Пушки их от частой пальбы раскалились настолько, что приходилось постоянно накрывать их смоченными в воде и уксусе шкурами, стараясь как-то остудить. Покрытые мозолями руки пушкарей дрожали от невероятного напряжения и все же продолжали засыпать порох в жерла орудий деревянными манерками-«заправами» да забивать ядра огромными шомполами-«пихалами». Ни слова на батареях, кроме хриплых команд смертельно уставших пушкарских голов.

Ибо чумазые, насквозь пропахшие сгоревшим порохом ратники берегли и так давно сбитое дыхание.

Естественно, вести перестрелку длиною в день без потерь невозможно. Где-то проглядели трещину, возникшую в стволе с очередным выстрелом, а на следующем пушка взорвалась, в одночасье погубив весь расчет. Где-то ратников достали осколки вражеских гранат или бомб, а однажды рванула практически пустая пороховая бочка. Но даже «малый» взрыв ее покалечил сразу нескольких воев. Кто-то пал замертво, отравившись пороховым дымом.

И все же русские пушкари сполна вернули должок наемникам-немцам и черкасам, сумевшим обмануть московских ратников в самом начале перестрелки – утром, когда Выговский бросил в атаку казачью голытьбу. Пётр Бурмистров со товарищи наблюдали бой стрелецкого приказа, но, как позже выяснилось, самая яростная сеча развернулась именно у шанцев. Ведь там, как оказалось, ударила казачья конница. Получается, голытьба просто отвлекала русское войско, а главный удар гетман нанес по батареям в надежде, что конные черкасы перебьют подготовленных пушкарей да заклепают орудия. Слава Богу, охранявшие шанцы московские пикинеры и мушкетеры смогли удержать врага, покуда умельцы огненного боя перезаряжали орудия.

А уж там стегнули по ворогу картечью в упор, разом отбив у мятежных казаков желание драться.

Так вот, пока шла перестрелка, русские пушкари сбили на треть больше вражеских орудий с шанцев Выговского, чем потеряли собственных, включая и по неисправности стволов.

Правда, тут стоит добавить, что ляхи и черкасы упорно палили не только по московским шанцам, но и по гуляй-городу, в то время как голытьба вынужденно тянула извилистые апроши к русскому лагерю, прячась как от бомб, так и от стрелецких да солдатских залпов.

Покинуть же лагерь и отбросить ворога вылазкой никакой возможности не было. Мешал огонь артиллерии Выговского, мешали крутившиеся на отдалении татары, готовые в любой миг налететь на смельчаков, покинувших укрепление. И уже ближе к вечеру враг подвел апроши к гуляй-городу на каких-то полсотни шагов. А когда голытьба закончила свою работу, земляные ровики принялись заполнять старые, опытные черкасы с хорошим оружием, наемники-драгуны и даже турецкие янычары, коих привел с собой крымский хан.

Нашлось место и наемникам из валашской хоругви…

Между тем возы и щиты-туры гуляй-города серьезно повредило огнем вражеской артиллерии, какое-то время целенаправленно разбивающей их в щепки. Велся обстрел и по самому лагерю, навесной огонь из вражеских мортир, кои черкесы умудрились затянуть в апроши; последние били как калеными зажигательными ядрами, так и бомбами. А напоследок, когда уже подвели апроши совсем близко, зарядили даже картечь!

Как понял Бурмистров, хитрые немецкие пушкари использовали каменный дроб, засыпанный в плетеные корзины с поддоном.

Сам Пётр, как и его товарищи, и многие иные ратники его сотни нашли себе пристанище в наспех вырытых стрельцами извилистых ровиках, сами-то дети боярские были не очень привычны рыть землю. Хотя кто как, бедные однодворцы вполне могли и сами пахать да сеять, да боронить… Впрочем, большую часть поместной конницы князь Трубецкой вывел из лагеря, как только начался обстрел мортир. Вывел вместе с увечными и рейтарами, решив поберечь оставшуюся кавалерию и сохранить раненым жизнь.

Ну а отступившим в гуляй-город стрельцам рытье апрошей далось куда легче и быстрее, как, впрочем, и донским казакам князя Ромодановского, и верным левобережным черкасам Беспалого. Да и ратники солдатских полков довольно быстро закопались в землю. Только дети боярские не нашлись, чем, как и где рыть апроши.

Впрочем, ведь и те ровики, что стрельцы суетливо вырыли под вражеским обстрелом, далеко не везде успели соединить промеж собой.

Очередная бомба рванула в каких-то десяти саженях от апроша. И хотя взрывная волна ее уже не достала до ровика, а осколки полетели выше голов ратников, измазавшийся в жирном и влажном черноземе Жуков с искренней ненавистью процедил:

– Ироды! Ну, доберусь я до немецких пушкарей, кишки самолично выпущу…

Алексей говорил на полном серьезе, на что товарищи его лишь мрачно промолчали – все они разделяли его чувства. Все те, кто пережидал обстрел из пушек и мортир, вслушиваясь в свист бомб и их близкие разрывы. Да, Господь покуда хранил русских ратников, и еще ни один вражеский снаряд не влетел в апрош. Но ведь если влетит – так сразу же братская могила, останется только сверху чуть землицы набросать!

От этих мыслей ратникам становилось дурно; вроде и не сражались – но устали даже сильнее, чем в предыдущий день, во время боя на переправе. Причем из-за обстрела не было никакой возможности сходить за водой, а ведь в самое дневное пекло пить хотелось просто страшно! Цедили понемногу из бурдюков, что делать. Ну, а про горячую кашу теперь уж и думать нечего; выходит, прав был Ворона, когда сберег копченое сало да сухари на грядущий день.

Впрочем, сало хоть и не ядреная солонина, да все одно после него пить хочется страшно.

К слову сказать, тезку Бурмистрова возвели в десятники, заменив выбывшего ранее десятского голову, поймавшего осколок гранаты в плечо. И теперь Ворона, прислонившись к земляной стенке, сосредоточенно и спокойно точил саблю, доводя лезвие до бритвенной остроты. Каждое соприкосновение точильного камня с металлом звучало как предвестие грядущей сечи, а в задорно поблескивающих глазах стрельца читалась решимость. Он был твердо уверен в том, что уже вскоре именно сабля станет его единственной защитницей. Причем готовя клинок к бою, Ворона бормотал себе что-то под нос и чему-то улыбался.