Страница 45 из 163
[Старинный молочный сироп, смесь миндального молока с сахаром и померанцевой водой (настоянной на флердоранже), пился в основном в жарку погоду.]
. Присоединились к ним и Фальк со спутниками. И если Ираида Дмитриевна и Павел Сергеевич обменивались впечатлениями, то Василий Оттович, рассчитывавший на общение с Лидией, остался разочарован. Судя по рассеянно-восторженному лицу, девушка продолжала пребывать под впечатлением от спектакля.
– Какая она… смелая! – только и произнесла Лидия. Причем вкладывала она в эти слова явно иной смысл, чем ее матушка.
– Господа, позволите к вам присоединиться, – отвлек их от размышлений подошедший Несвицкий.
– Конечно-конечно, ваша светлость, мы будем весьма польщены вашим вниманием, – защебетала Ираида Дмитриевна, сменив привычную кислую мину на радушную улыбку. – Правда, Лидия?
– А? Что? – будто вышла из транса ее дочь. – Ах да, конечно.
– Прошу, без чинов, – покачал головой Несвицкий. – «Константина Михайловича» будет достаточно. Тем более что все эти титулы лет через двадцать превратятся в пережиток прошлого. Как вам спектакль?
– Думаю, отвечу за всех, если скажу, что мы получили удовольствие, – дружелюбным тоном произнес Павел Сергеевич.
– Даже вы, доктор? – повернулся к нему князь. – Позвольте заметить, что вы производите впечатление весьма серьезного человека, который не позволяет себе смеяться над подобными глупостями.
– Доктору полезно иногда смеяться, – вежливо ответил Василий Оттович. – Пациенты так чаще выздоравливают. По крайней мере, хочется в это верить. К тому же ничто человеческое мне не чуждо, Константин Михайлович. Даже водевили.
– Что ж, я очень рад, – улыбнулся Несвицкий. – Кажется, мои вложения в досуг Зеленого луга окупились. По крайней мере, интересом публики.
Это заявление впервые с начала разговора привлекло внимание Лидии.
– Вложения? Вы что же, привезли сюда этот театр?
– Именно. Заманить в Зеленый луг самого Богомольцева-Донского (а это имя, поверьте мне, будет греметь на подмостках не только Петербурга, но и всей Европы) было весьма сложно. Но щедрый гонорар, полностью оплаченная дача для труппы, а также возможность поработать в статусе любителя сделали свое дело.
– Любителя? – удивилась Ираида Дмитриевна. – Труппа показалась мне весьма профессиональной. Разве это не принижает их статус?
– Скорее, в известной степени развязывает руки, – ответил князь.
– Видите ли, Ираида Дмитриевна, подобные любительские спектакли могут проводиться без предварительного изыскания дозволения со стороны цензоров, – пояснил Неверов. – По крайней мере, до тех пор, пока сама публика не увидит в них крамолу. Не опасаетесь, Константин Михайлович?
– Предпочитаю доверять людям, – расхохотался Несвицкий. – Что ж, кажется, нас зовут на продолжение вечера. Благодарю за вашу компанию.
Он поклонился и направился к своему месту. Ираида Дмитриевна проводила его внимательным взглядом:
– Какой благовоспитанный молодой человек. Тебе так не кажется, Лидия?
– Да,
maman
, – коротко и задумчиво ответила дочь. Задумчивость эта Фальку не понравилась, но виду он постарался не подавать.
Все тот же конферансье растянул свой гуттаперчевый рот и громко объявил о начале второго спектакля, этюда «Старые друзья». Ширма опять разъехалась, являя взглядам публики белый корабль под парусом на фоне различных оттенков голубого – то ли моря, то ли неба. На импровизированной палубе расположились четверо актеров.
Из их общения стало понятно, что имен персонажи не имеют, называя друг друга «Граф», «Купец», «Фабрикант» и «Повеса». Герои прохаживались по сцене, перебрасываясь в меру остроумными репликами, но после яркости и буффонады «Веселой вдовы» эта пьеса вызывала у публики скорее недоумение.
Однако постепенно в их неторопливую болтовню стало прокрадываться что-то хищное. Купец с маслянисто-ласковой улыбкой намекал Графу на старые долги. Фабрикант то и дело вставлял фразы о том, что «некоторые предпочитают не помнить», а Повеса, размахивая тростью, хохотал чуть громче, чем позволяли приличия.
– Видишь ли, старый друг, – тянул Купец, – память штука избирательная… Но вот море… Оно все помнит.
– Замолчи, – резко бросил Граф. – Нечего, нечего клеветать!
– Клеветать? – воскликнул Фабрикант. – Или напоминать?
Из-за ширмы выскочили работники сцены, растягивая вдоль борта полотнища с темно-синими, почти чернильными волнами. Лодка, вздрогнув, начала явственно раскачиваться. Где-то за сценой зарокотал невидимый публике механизм, изображающий гром.
– Ты думаешь, мы забыли? – выкрикнул Повеса, хватаясь рукой за декоративный штурвал, чтобы удержаться на покачивающемся настиле. – Ту ночь? Того мальчишку?
Граф приложил руку к груди и отпрянул, изображая шок.
– Довольно, – прорычал он.
И, к потрясению публики, выхватил из-за пояса бутафорский пистолет – слишком внушительный, чтобы казаться игрушкой в этот момент. Несколько дам во втором ряду ахнули, один ребенок начал всхлипывать, а Несвицкий, как заметил Фальк, тревожно встал со своего места. Платформа вновь дернулась, словно яхту подхватила невидимая волна. Купец оступился, едва удержавшись за ванты, а Фабрикант инстинктивно закрылся рукой.
– Ты не посмеешь! – крикнул он.
– Посмею… если вы не замолчите, – ответил Граф глухо, и поднятый пистолет дрогнул вместе с очередным рывком «моря». Словно в ответ на его реплику, с оглушительным хлопком лопнула одна из лампочек над сценой, а за ней погасли и все остальные. Особо впечатлительные зрительницы взвизгнули, всхлипывавший ребенок разразился громким плачем, а побледневший князь немигающе смотрел на сцену.
Фальк повернулся туда, где с самого начала спектакля стоял Сидоров, и наткнулся на встревоженный взгляд урядника. Из всей публики пока только они догадывались,
что
им продемонстрировали. Но долго продолжаться так не могло.