Страница 39 из 163
Естественно, подробности ночных бдений Василия Оттовича мы опустим. Не для того же здесь собрались читатели, чтобы подробно изучать процедуру вскрытия, право слово. Достаточно будет сказать, что работу свою Фальк выполнил так, как должно, – педантично, внимательно и ответственно. Закончив с несчастным Рыбиным, доктор переместился в пустующий ночью кабинет Федоровского и занялся отчетом, в котором изложил все свои находки и наблюдения. Главной стало то, что в легких покойного воды Фальк не обнаружил. Пуля сразила Георгия Платоновича сразу, отчего в воду он упал уже бездыханным.
Сие скорбное дело было завершено уже под утро. Василий Оттович вновь исписал целую пачку листов, подробно зафиксировав все, от обнаружения тела и его состояния до времени окончания исследования. Поставив дату и подпись, Фальк убрал перо обратно в чернильницу и с наслаждением потянулся. Небо за окном уже светлело, глаза слипались, а зевки становились все более длинными и требовательными. Можно было бы, наверное, вздремнуть прямо в клинике, но доктор предпочитал комфорт своей дачи. А посему собрал отчет (убедившись, что чернила подсохли и не смажутся), убрал его в папку и уже собрался выходить, как в дверь клиники постучали. Хоть Фальк и не чувствовал себя полноправным хозяином заведения, кроме него, здесь никого не было, а потому пришлось открывать.
На крыльце в болезненно-вертикальном положении застыли две фигуры в черных траурных костюмах и одинаковых шляпах-цилиндрах. «Ну да, мог бы и догадаться», – подумал Василий Оттович. Перед ними стояли Харон Семенович и Аида Семеновна Беляковы, унаследовавшие профессию (а с ней – и нездоровый энтузиазм) от своего отца, первого зеленолужского гробовщика. Близнецы одновременно приподняли цилиндры под одинаковым углом, только брат правой рукой, а сестра – левой.
– Василий… Оттович… – бесцветным голосом произнес Харон Семенович.
– Доктор Фальк… – столь же ровно и эмоционально добавила Аида Семеновна.
– Господа, чем обязан столь ранним визитом? – постарался жизнерадостно улыбнуться Фальк. Их с гробовщиками связывало странное соперничество. Чем лучше лечил окружающих Василий Оттович, тем меньше работы доставалось Харону и Аиде. Не сказать, что это их радовало. Однако обе стороны были слишком цивилизованы, чтобы открыто выражать антагонизм.
– Мы здесь, чтобы забрать покойного, – сказал Харон.
– Безвременно усопшего, – добавила Аида.
– Рыбина? Так быстро?
– Вы же закончили свою работу, доктор? – осведомился Харон.
– Вы ничем не сможете помочь почившему? – уточнила Аида.
– Было бы странно, если бы я мог ему помочь… – признался Фальк. – Но кто вас вызвал?
– Друг преставившегося, – ответил Харон.
– Хороший… человек… – добавила Аида. – Весьма уважительно относится… К скончавшимся…
– Он обратился к нам, чтобы мы подготовили безвозвратно ушедшего к перевозке в Петербург, – закончил Харон.
– В шесть утра? – сверился с брегетом доктор.
– Первые часы – самые важные для ушедшего… – кивнул Харон.
– Покинувшего нас, – добавила Аида.
– Боюсь, что это в любом случае не во власти… мм… друга преставившегося, – сказал Фальк. – И не в моей. Решение о передаче тела…
Харон и Аида синхронно скривились от такой вульгарной (с их точки зрения) формулировки.
– …О передаче усопшего, – поправился доктор, – может принять только судебный следователь. До его санкции… гм… покойный останется здесь.
– Это… прискорбно… – сказал Харон.
– Исключительно горестно, – добавила Аида.
– Жизнь вообще несправедлива, – пожал плечами Фальк, заметив, как слово «жизнь» заставило гробовщиков поежиться. – А теперь прошу меня извинить, но время позднее. То есть, наоборот, раннее, и мне пора домой.
Спорить с ним Беляковы не стали. Они синхронно развернулись и двинулись по Вокзальной улице в сторону своей конторы, что стояла рядом с «Бристолем» и «Берлином». Шагали они настолько «в ногу», что вызвали бы скупую слезу умиления у любого гвардейского офицера, отвечающего за строевую подготовку, узри он подобное зрелище. Фальк к таковым не относился, а потому запер дверь клиники, спрятал ключ в условленном с Федоровским тайничке и отправился домой.
Зеленый луг вокруг Василия Оттовича просыпался. Мимо простучал самый первый дачный поезд из Петербурга в Сестрорецк, еще почти пустой. Отдыхающих на нем практически не было, зато на выходе со станции Фальк натолкнулся на жителей соседних деревенек, приехавших торговать в Зеленый луг. Не удержавшись, он купил лукошко с малиной и земляникой и даже съел пару ягод на ходу, стараясь не заляпать светлый костюм (утро выдалось теплым, и резиновый плащ для такой погоды был откровенно лишним).
На веранде его встретила Клотильда Генриховна. Предвидя вопросы про завтрак и чай, Василий Оттович быстро сказал:
– Простите, драгоценная, я измотан и больше всего хочу поспать, давайте обойдемся без завтрака.
Экономка так и осталась стоять, глядя на него с укоризной, которая, как показалось Фальку, не имела никакого отношения к его отказу от утренней трапезы.
– Что такое? – настороженно спросил он.
– Dienstag, – торжественно, словно бой напольных часов, объявила Клотильда Генриховна.
– Ну конечно! – простонал Фальк, хлопнув себя по лбу. – Вторник! Как я мог забыть?
Каждый второй и четвертый вторник месяца (при условии, что он был на даче, конечно) Василий Оттович бесплатно принимал окрестных крестьян с их хворями. Некоторые его по-прежнему чурались (дело ли, выглядит чересчур барски, да еще и с фамилией ненашенской), но бóльшая часть обитателей Зеленого луга и окрестностей Фалька любила и почитала чуть ли не Авиценной. В этом году наплыв страждущих стал настолько бурным, что Василию Оттовичу пришлось заказать столб с вывеской, который он благополучно установил у дороги не далее как позавчера.
Аккуратные буквы гласили: «
Доктор Фальк. Бесплатные приемные дни – второй и четвертый вторник месяца с 8:00 до 12:00